Как бы то ни было, может быть, попытка сжечь дотла моего отца и дом моего детства из-за того, что меня заставили устно покаяться в том, что я неправильно застелил постель, — это немного экстремально. Честно говоря, возможно, он увидел во мне зло задолго до того, как началось насилие. Это заставляет задуматься над старым вопросом: злом рождаются или становятся?

Желание поддаться самым темным порывам всегда присутствовало во мне, угрожающий голос шептал мне на ухо, подталкивая к насилию. С самого раннего детства я фантазировал о том, как причинить вред тем, кто меня обидел, и когда представилась возможность, я не смог устоять. Я помню, как в детстве меня охватывала ярость. Когда-то в начальной школе я считал, что мой лучший друг заслуживает наказания за то, что списал на контрольной по математике, заглянув в мой лист, и я чуть не задушил его до посинения. Я не особо задумывался над этим, просто мне казалось несправедливым, что он использует меня.

А в четырнадцать лет я чуть не убил свою первую девушку во время нашего первого сексуального контакта. Признаюсь, это было неоправданно. Я ничего не мог поделать, мои руки обхватили ее горло, и это просто... случилось. Прилив сил был опьяняющим, но мое наказание после того, как она рассказала родителям, было настолько суровым, что меня пришлось отчислить из школы.

Этот случай научил меня скрывать свои истинные желания, позволяя им всплывать на поверхность только в тщательно рассчитанные моменты контроля. Альтернатива этому - запереться в мягкой камере, накачаться наркотиками и быть признанным обществом сумасшедшим. Но в глубине души я знаю, что именно там мое место. И если они когда-нибудь окажутся достаточно глупы, чтобы выпустить меня обратно в мир, я устрою невиданную доселе кровавую бойню. Что я и сделал, выйдя из школы Святой Димфны.

В девятнадцать лет я оказался заперт в стерильных стенах палаты. Мои покрытые шрамами руки пульсировали от боли, когда я вынужден был признать свои привычки к членовредительству. Все это было полной ерундой - я слишком надрался на вечеринке, а парень, у которого я ночевал, взбесился, увидев, как я режу себя. Да, пара порезов были немного глубокими, но ничего опасного для жизни. Однако этого оказалось достаточно, чтобы меня сочли неуравновешенным и отправили прочь, но не раньше, чем я позвонил своим контактным лицам - родителям, которых я избегал почти год.

Представьте себе мое удивление: я выхожу из дома, мое тело приковано к больничной койке, а надо мной нависают две знакомые фигуры. Моя мать, идеальный образ послушной христианской жены, склонила голову и смотрела в пол, боясь засвидетельствовать что-либо, что могло бы бросить вызов ее извращенной вере. А еще был мой отец, уважаемый дьякон нашей церкви, почитаемый руководитель библейского лагеря и воскресной школы для мальчиков. Он читал проповеди о спасении по воскресеньям и трахал мой рот каждый второй день недели, пока мне не исполнилось тринадцать. Но как только наступило половое созревание, и я стал слишком большим, чтобы он мог меня контролировать, сексуальные домогательства прекратились и началось физическое насилие. Странно, но я принял его с распростертыми объятиями — это был как подарок от Бога, которого мне навязывали все эти годы. Синяки и порезы были желанной отсрочкой от сексуального насилия, которому я подвергался. Через некоторое время я пристрастился к боли, с каждым днем желая ее все больше. Я находил любую причину для избиения, лишь бы боль хоть на мгновение заглушила все остальное. Но, как и в случае с любой зависимостью, в конце концов этого стало недостаточно, мне нужно было больше.

Поэтому, как поступает каждый тупой, сломленный подросток, ищущий разрядки, я обратился к наркотикам, чтобы спастись. Ощущения были неплохими, но после них я чувствовал себя пустым и вялым. Я не мог смириться с вялостью, которая просачивалась в мои мысли и движения. Возможно, из-за многолетнего воспитания или травмы я жаждал острого ума, способного в одно мгновение переключиться с нуля на шестьдесят. Но ни один из наркотиков не давал мне такой разрядки и в то же время позволял защитить себя в случае необходимости. Это был хрупкий баланс, и я постоянно искал что-то, что могло бы удовлетворить обе потребности.

Резать всегда было моим основным механизмом самозащиты. Острое жало лезвия и вид крови, стекающей по коже, позволяли быстро и эффективно избавиться от душевного волнения. Но в ту ночь в доме моего друга я был под кайфом от того вещества, которое принял, и совершил ошибку новичка. Лезвие соскользнуло и разрезало руку глубже, чем предполагалось, оставив на ней зазубрины.