Салем тоже пришла к такому выводу, когда расспрашивала о ней. Таня была очень талантливой молодой художницей, которую ждало блестящее будущее. Ее смерть казалась очень странной и неожиданной.

— Она была беременна, когда умерла, — сказала ему Салем, о чем почему-то забыла написать в своих заметках. Она увидела, как он резко перевел взгляд на нее.

— Что?

Да, ее это тоже шокировало. Она кивнула.

— Я знаю это из надежных источников. О ее беременности не было известно, но она определенно ждала ребенка.

Каз уставился на фотографию Тани, и на его лице промелькнуло что-то темное, отчего у Салем внезапно скрутило живот совсем по другой причине.

— Ты знаешь кто мог быть отцом? — неуверенно спросила она.

Он покачал головой, но по тому, как напряглись его челюсти, она поняла, что он лжет. Он лгал. Почему? Может, это был его друг? Или это был…?

Ужас охватил ее при одной только мысли об этом.

— Ты не…

— Черт, нет!

Она громко вздохнула от облегчения. Резкое, быстрое отрицание в сочетании с отвращением на его лице подтвердило, что он не имеет к этому никакого отношения. Но он знал, кто причастен, и по какой-то причине не говорил ей об этом. Может, это был член какого-то клуба, в котором он состоял? Поэтому? Он снова защищал ее?

Вопросы кружились у нее в голове, пока она наблюдала за тем, как он изучает каждую мелочь. Наконец его взгляд остановился на неопознанном теле единственного мужчины на доске.

Каз замер.

Сделал шаг назад.

Еще один.

Шагнул вперед.

И впился взглядом.

Он смотрел на фотографию с такой интенсивностью, какой она никогда от него не чувствовала.

Ярость.

Чистая, абсолютная ярость.

Она наполнила воздух чернотой, сделала его плотным, тяжелым для легких, он стал похожим на смолу, тошнотворным и отвратительным. Салем замерла, ощущая его ярость, наблюдая, как его сжатые в кулаки руки дрожат от того, что он, казалось, прикладывает огромные усилия, пытаясь сдержать происходящее внутри него.

— Каз? — тихо позвала она, не желая тревожить его, когда он, казалось, потерялся где-то в другом месте.

Когда он ничего не ответил, она сделала шаг к нему, потом еще один, стараясь не напугать, и положила руку ему на бицепс.

— Эй.

Ее прикосновение, казалось, вывело его из того состояния, в котором он находился. Он повернулся и посмотрел на нее, зрачки его глаз расширились, серый цвет потемнел, и она увидела зарождающуюся бурю. Она не стала спрашивать его, что случилось, – было не время для этого, не тогда, когда он был в двух секундах от того, чтобы взорваться.

Казалось, Каз встряхнулся и вышел из того состояния, в котором находился. Он протянул руку и опустил чехол на доску, скрыв всё из виду, его руки сжимали ткань на секунду дольше, чем нужно, затем он уперся кулаками в стену и прислонился к ней, склонив голову.

Салем посмотрела на доску, на него, и в голове у нее что-то щелкнуло.

Он тоже кого-то потерял. Именно поэтому он был здесь, делал то, что делал, и хранил те секреты, которые у него были.

Она не знала, что именно происходило с ним в тот момент, но если ее подозрения верны, то она знала, что принесло ей немного спокойствия, когда она была в слишком эмоциональном состоянии.

Подойдя к нему сзади, она нерешительно обняла его за талию, прижавшись грудью к его спине, и сжала его. Его руки дрожали от всплеска эмоций, которые она не могла определить, но которые он явно пытался сдержать. Она чувствовала, как он делает глубокие вдохи, чувствовала, как его спина прижимается к ее лицу, и крепко обнимала его, дарила ему точку опоры, как он делал это с ней, проявляла к нему привязанность, как он неосознанно проявлял к ней.

Он позволял ей, не говоря ни слова, не принимая и не отвергая ее прикосновений, просто принимал, их тела соединились, их дыхание синхронизировалось, вдохи и выдохи слились в единое целое.

Она не знала, как долго они простояли так, не знала, как долго она позволяла ему брать, а себе – отдавать, не знала, как долго они так существовали.

Но постепенно, очень медленно она почувствовала, что буря прошла.

Ярость утихала, превращаясь в слабое пламя по сравнению с пылающим инферно, его мышцы теряли жесткость и расслаблялись. Он поднял голову и выпрямился, разжимая кулаки, которыми опирался на стену, и выпрямил пальцы, опуская их к ее рукам, где она держала его.

Он разжал ее хватку и повернулся, и почему-то стало еще хуже.

Потому что в его красивых, ртутных глазах была такая глубокая, настоящая боль, что у нее перехватило дыхание. Салем смотрела на него, чувствуя муку в его глазах внутри своей груди, как будто это ее сердце разрывалось, а глаза горели, и каким-то образом связь между ними заставляла ее чувствовать то же, что и он. Она в любой день приняла бы все его раздражающие ухмылки вместо этой мучительной печали.