Ведь в то время как она играла со своей жизнью, он начал играть со своей задолго до ее появления в Мортимере, по причине, не отличающейся от ее.

Она начала всё это из-за погибшей сестры.

Он начал всё это из-за своего пропавшего брата.

Вернее, брата, о смерти которого он подозревал, но не знал наверняка до позавчерашнего дня.

Его старший брат, который был его единственной семьей, единственным родителем, лучшим другом, пока не поехал учиться в Мортимер и не исчез, не оставив после себя ничего, кроме письма, которое пришло Казу через несколько недель, – сработала система безопасности, вызванная его исчезновением. Это письмо привело его к Эрику, соседу его брата по комнате, единственному, кто знал правду о нем.

В глубине души Каз уже давно знал, что его брат мертв. В мире не существовало силы, которая могла бы помешать брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами он и приехал в Мортимер.

И в ту ночь он их нашел в ее комнате.

Фотография его брата после вскрытия.

Травмы, перечисленные в отчете.

Странная татуировка за ухом, о которой Салем сделала пометку.

Неопознанный мужчина.

Его брат.

Ласситер. Лаз.

Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны монеты, два брата на всю жизнь.

Подозревать что-то и знать наверняка – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, его мертвого тела, он неожиданно для себя почувствовал себя так, словно его сбил грузовик. Почувствовал ярость, из-за которой он всегда попадал в неприятности, и которую, как постоянно твердил ему брат, нужно было держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разнести доску на части, кричать во все горло, пойти и убить людей, которые это сделали.

Потому что он знал, что так и было.

Его брат ни за что на свете не прыгнул бы с этого чертова маяка, по крайней мере по собственной воле. Его письмо подтвердило это много лет назад.

Каз вышел на улицу за пределами кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда в обычный будний вечер. Большинство пялилось на него, обходя стороной, так как в кампусе о нем ходили дикие слухи. Гнев на весь мир, который светился в его глазах, был достаточным сдерживающим фактором для любого, кто пытался заговорить с ним.

Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и внезапно остановился как вкопанный, увидев, что происходит внутри кафе.

Салем сидела внутри, прямо у окна, ее волосы были собраны на макушке в типичный для нее пучок, кудри выбивались и обрамляли ее лицо и шею, очки украшали милый носик, а безразмерный кардиган был плотно запахнут вокруг нее. На столе перед ней стояла дымящаяся чашка кофе с фундуком, потому что он знал, что она предпочитает именно такой. Он впился в нее глазами, тоскуя по ней, осознавая тот факт, что не видел ее два дня, которые показались ему вечностью, особенно если учесть, что раньше они виделись ежедневно.

Но не это остановило его.

Нет, напротив сидел мужчина, слишком близко к ней, почти его ровесник, который рассмеялся над чем-то, что она сказала, и заставил ее слегка улыбнуться.

Эта улыбка словно кинжал вонзилась в его грудь.

Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее звуки. Всё.

Он понимал, что поступает неразумно, но от одной мысли о том, что другой мужчина увидит ее нежность, у него перед глазами появилась красная пелена.

Она принадлежала ему, и миру пора было узнать об этом.

Сменив направление, он направился к переполненному кафе и увидел, как она вдруг посмотрела в окно, словно почувствовала его безумный взгляд, как она делала всегда.

Он увидел, как у нее перехватило дыхание, как ее глаза слегка расширились, прежде чем она перевела взгляд на парня, сидящего напротив нее.

К черту его.

Он распахнул дверь и повернул направо. Студенты, только взглянувшие на его лицо, расступались, а он направился прямо к ее столику. Чем ближе он подходил, тем больше злился. Он стоял над ними, как мстительный зверь, и всё кафе затихло, наблюдая за происходящим. За всё время пребывания здесь Каз никогда не делал ничего публичного. Он отвергал ухаживания девушек, которые подкатывали к нему наедине, он редко оказывался в центре внимания, хотя люди постоянно наблюдали за ним. Ближе всего к публичной демонстрации чего-либо он был на уроке психологии, когда провоцировал ее на споры, чтобы увидеть ее реакцию. Но поскольку это происходило в учебном заведении, никто не придавал этому особого значения.

Парень, сидевший рядом с ней, посмотрел на него, на нее, снова на него.

— Могу я чем-то помочь?

— Да, — отозвался Каз, его голос был грубым, низким, почти рычащим. — Отвали.

Парень оскорбленно выпрямился.

— Прошу прощения.