Что делал этот мужчина? Если только он не собирался убить ее порезом бумаги, она не понимала, почему он попросил ее не двигаться. И почему она вообще подчинилась его приказу?

Она открыла рот, обдумывая слова, которые собиралась произнести, но затем передумала. Она была не слишком разговорчива. Более того, до недавнего времени она вообще не разговаривала в течение нескольких лет. Лишь два года назад она снова начала говорить, хотя и не так часто, как ожидалось, и только после того, как… Она отмахнулась от воспоминаний, не позволяя себе думать об этом в той ситуации, в которой оказалась.

Оставайся в настоящем, – напомнила она себе, как часто делала, прикусывая щеку, что помогало ей обрести почву под ногами.

— Не подходи ближе, или я вызову полицию, — пригрозила она, ее голос был ровным, почти ледяным, никак не отражавшим ее внутреннего смятения.

— Я уже вызвал их, — усмехнулся он, скрежещущий звук по бумаге набирал скорость. — Вопрос в том, почему ты этого не сделала? Тебе стало любопытно, не так ли?

На последних словах его тон изменился, стал более мягким, чувственным, почти ласкающим. Этот тон что-то сделал с ее мозгом. Как человек, чувствительный к слуховой информации, она могла понять, почему, но это не объясняло легкую дрожь, пробежавшую по ее телу.

Его голос был опасен, как оружие, спрятанное в ножны, пока он не решит обнажить его. Она могла представить его во времена империй, использующим этот голос, чтобы свести толпу с ума, подстрекающим ее к бунту, заставляющим зрителей толпиться у арены, соблазняющим их войти внутрь, уговаривая их пойти на верную гибель, пока он будет рубить им головы.

— Любопытство – вполне здоровая реакция, — вместо этого сказала она тихим, спокойным голосом, стараясь, чтобы его слова не затронули ее душевные раны.

Низкий смешок, снова царапанье по бумаге, а затем:

— Я бы не назвал здоровым то, чем мы оба здесь занимаемся.

Возможно, ее метафора была неверной. Литература, в конце концов, не была ее сильной стороной. В его голосе было больше неизведанного моря, чем окровавленного песка, как в баснях о существах, обитающих в океанской тьме, заманивающих ничего не подозревающих моряков и утаскивающих их на глубину.

Ее поэтические мысли удивили ее саму. Никто никогда не мог обвинить ее в этом. На самом деле, она была полной противоположностью, абсолютно методичной и рациональной. Что бы это ни были за мысли, – это был новый опыт, и время для них было неподходящее.

Это было тревожно. Ей это не нравилось.

Собравшись с духом, когда ее глаза, наконец, привыкли к темноте, она сосредоточилась на его силуэте, на том немногом, что могла разглядеть. Он стоял в нескольких футах от нее, высокий, широкоплечий на фоне более светлого серого фона, одна его рука держала что-то похожее на блокнот, а другая свободно двигалась по нему.

Он рисовал?

Что за гребаный ад!

— Ты… ты рисуешь? — спросила она с явным неверием в голосе. Если так, то это был акт безразличия такой степени, которой не достигла даже она. Она была отрешенной, когда смотрела на смерть и изучала детали, но это была другая реакция, которую она не понимала – он чувствовал, и в то же время его это не беспокоило.

Его рука не остановилась, но она увидела, как он поднял голову, и это движение заставило ее обратить внимание на некоторые другие его черты – длинные волосы и убийственную линию челюсти, цель этого каламбура еще предстояло выяснить.

— Это искусство. — Он пожал широкими плечами, как будто это объясняло его странное поведение, и снова заговорил тем же низким, мягким тоном. — Распусти волосы.

Наглость и явная странность этой встречи заставили ее невольно рассмеяться. Она чуть было не подняла руку, чтобы коснуться того места в центре груди, откуда исходил звук, но не захотела показывать ему свою уязвимость.

— Иди нахрен, — ответила в той же бесстрастной, ледяной манере и почти сразу же захотела вернуть слова обратно. Она никогда не ругалась, по крайней мере вслух. Это было сочетанием, как нежелания говорить большую часть времени, так и манер, в которых ее воспитывали. Большинство из них не прижились, к ужасу матери, но эта по какой-то непонятной причине – да. Впрочем, это было забавно. Вскрывать трупы? Конечно. Ругаться на людях? Ни в коем случае.

Он снова усмехнулся, и звуковые волны отозвались вибрацией в ее груди.

— Спасибо, когда вернусь домой, я так и сделаю.

Господи, он был невыносимым. И, возможно, психопатом. Кто, черт возьми, смеется и рисует над мертвым телом? Какой бы странной она ни была, она не проявляла неуважения к мертвым. Они могли вторгаться в сны и лишать душевного покоя. Она знала, потому что они делали это с ее снами и покоем.

— Расслабься, маленькая гадюка, — сказал он, наконец, закрыв блокнот и засунув ручку или карандаш, что бы это ни было, за ухо, привлекая ее внимание к чему-то блестящему в нем. Пирсинг?

Затем его слова дошли до нее. Гадюка? Какого черта он назвал ее этим странным прозвищем?