Я поднимаю клинок к лунному свету, разглядывая его. В металле отражаются мои глаза — того же зеленого оттенка, что и у всех моих братьев и сестер. Маленькая Саорси, которой всего пять лет, и которую я почти вырастил после гибели родителей в крушении повозки всего через несколько недель после ее рождения.

Мысль о ее сияющих глазах и ямочках заставляет меня заминки — едва ли не единственное, что способно на это. Она — причина, по меньшей мере, того, что я все еще жив. Родившаяся всего через несколько месяцев после того, как я потерял Марсайли, она стала причиной, почему я не последовал за своей любовью в Потусторонний мир, когда ее отняли у меня.

Тогда я был ей нужен, но нужен ли я ей теперь? Я представляю лица своих братьев и сестер. Их руки, испачканные землей возле нашего дома, от сбора пшеницы и картофеля.

Если я заключу эту сделку, этот нерушимый обет с богиней смерти, и потерплю неудачу, это будет стоить мне не только жизни, но и самой моей души, а также любой надежды когда-либо воссоединиться с семьей в Потустороннем мире. Я буду принадлежать Верховной Богине, старшей сестре и Богине жизни и смерти вечно, не имея возможности обрести покой, запертый в роли ее слуги смерти. Но пока я поворачиваю кинжал в лунном свете, решимость крепнет во мне, укрепляя мою твердость.

Я давным-давно поклялся, что добьюсь справедливости для Марсайли. Это обещание уже было для меня нерушимым. Пусть оно будет записано моей кровью и скреплено обетом с клинком Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Я не боюсь, потому что не потерплю неудачу.

Как когда-то я ласкал щеку Марсайли, я обвожу пальцем буквы ее имени на могиле, а затем провожу кинжалом по коже, рассекая ее прямо там, где, будь Марсайли со мной, однажды наверняка проявился бы дар родственных душ.

Символ, который подтвердил бы то, что я и так знал. Что в тот Белтейн, когда луна замирает — ночь, когда влюбленные затаивают дыхание, узнавая, сплелись ли их сердца воедино, — на наших ладонях появились бы парные дары, отмечающие нас как суженых, связь, выбранную самой богиней любви.

Я смотрю на эту кожу, ярко-красная кровь сочиться из глубокого пореза, и не могу отделаться от мысли, насколько это символично. Пусть моя плоть будет изуродована так же, как мое сердце. Если у меня не может быть родственной душóй моей возлюбленной, пусть это станет знаком, чтящим ее.

Лужа крови в моей ладони увеличивается, пока не начинает капать с пальцев, и я выпускаю кинжал, прикладывая кровоточащую руку к надгробию Марсайли. Темно-зеленые лозы прорываются сквозь землю, начиная обвивать оружие.

— Ты не забыта.

Кровь сочится по изогнутому верху, и я наблюдаю, как одна-единственная струйка стекает по лицевой стороне камня, проходя прямо по ее имени, пока не достигает земли.

— Клянусь жизнью, я отомщу за тебя.

Кровь начинает дымиться, а затем пузыриться, могила становится горячей, как раскаленный уголь, и я с абсолютной уверенностью понимаю: пути назад нет. От следующих слов, что сорвутся с моих губ, уже не отступить. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, прими мою сделку. К следующему Самайну я уничтожу того, кто украл тебя у меня — или пусть моя душа будет потеряна.

В груди раздается щелчок. Гудение оседает в легких и сжимает сердце, пока моя сделка предлагается и принимается в крови и намерении. Лозы, обвивающие кинжал, скручиваются, втягивая его в мягкую землю, а порез на ладони вспыхивает агонией, проходя сквозь кожу, мышцы и сухожилия прямо до костей. На мгновение я не могу вдохнуть. Меня едва не тошнит — интенсивность магии, меняющей сам мой костный мозг, невыносима, но я стискиваю зубы, отказываясь перед ней пасовать.

Вместо этого я приветствую ее, купаюсь в ней, потому что эта боль имеет значение.

Наконец-то я получу свою месть.

Я представляю в мыслях лицо Марсайли — мягкие губы, карие глаза и светлые волосы, изящный нос, — пока боль наконец не утихает. Лишь тогда я оттягиваю руку, чтобы осмотреть рану. Порез все еще кровоточит, но кожа вокруг него стала темнее ночи, и бледные черные линии змеятся по моей ладони, словно яд в венах.

— Спасибо, — шепчу я богине, поднимаясь, чтобы уйти. Мне не хочется задерживаться теперь, когда мой обет завершен. Пусть здесь покоится тело Марсайли — клочок земли, который она больше никогда не покинет, — но это не то место, где живет ее дух.

И не то место, где будет свершена моя месть.

— Твоя смерть будет отплачена, моя любовь, — обещаю я ветру, гадая, как долго придется ждать, пока Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти укажет мне путь к мести, пока я шагаю через холодные железные ворота. Горячая кровь капает с кончиков моих пальцев, но я не вытираю ее. Пусть она отметит каждый из шестисот девяносто семи шагов обратно к живым.

Пусть земля хранит мое обещание, пока я не вернусь.

— Бреннен, — голос прорезает ночь, когда я дохожу до последних ступеней, к Венгачу. К моей семье.