А я ведь стальная девчонка, за всю сознательную жизнь плакала от силы раз пять. С силой потёрла лицо и несколько раз сжала кулаки, восстанавливая кровообращение. Если Калахне не видит выхода из ситуации, не значит, что и я его не увижу. Увижу. Умру, но сумею.

Калахне скрипуче засмеялась.

— Посмотри на меня повнимательнее. Я твоё будущее, Пустая Аланте.

— Но вейра Глок была очень красива, а ведь она тоже была Пустой!

— Этого я не знаю, — Калахне тряхнула седой головой. — Да только не верю я в чудесное преображение. А ну как она нас пьёт?

— Но… Разве Пустые могут принимать чужую силу? К тому же я не из последней семьи в Сопределье, все Пустые из дракониц, как можно использовать нас как обычных веей?

Среди драдеров и веей не было Пустых. Никто не ждал от крестьянки магии, осенил её отец-дракон каплей своей крови или нет, никому дела не было. Среди среднерождённых — драдеров — в чести были способности, но и от них никто не ожидал магических чудес. Одарённые замечались и выделялись, а неодарённые… жили не хуже других, умный драдер всегда себе дело по сердцу найдёт.

То ли дело дракониры. Магия — часть их генетики, продолжение тела, как рука или нос, и дракон, лишенный магии, выдавливался из общества. Быстро, беспринципно и беспощадно. Три страшные «б» драконьей сути.

— Я тебе вот что скажу, Аланте, что бы ни творилось в пансионате, а девочки там пропадали.

— Что значит пропадали?

Сердце у меня нехорошо ёкнуло и забилось.

— С виду всё шито-крыто, но время от времени затевался какой-то переезд или ремонт, и часть девочек увозили. Мол, в столичный пансионат или в другом городе, а то и на отдельный дом, который сняли для них на период ремонта. Но никто не вернулся.

— Может их просто оставили в другом пансионате?

Сначала Калахне так и подумала. Они все так думали, даже после окончания пансионата. Пока однажды Калахне, переборов собственную стеснительность, не отправилась в столицу за редким зельем для одного из лекарств и не повстречала в старой лавке знакомую по пансионату.

Юная Бертель давно превратилась в изъеденную язвами старуху, они и узнали друг друга только по старой бирке на руке, которыми метили Пустых. Она и рассказала, что договорилась с подругой, увезённой в пансионат в Лаваде, встретиться после окончания учебы в столице. Бертель родители от семейных щедрот подарили магическую лавку, там они и сговорились жить. Но прошёл день, два, неделя, месяц, год. Два года. Но подруга так и не приехала. И тогда Бертель решила узнать о том пансионате, куда её увезли, побольше, даже сумела пробраться в картографический архив. Вот только в Лаваде отродясь не было никакого пансионата.

— Может, ошибка, — предположила я неуверенно. — Город или что-нибудь ещё напутали.

— Может, — охотно согласилась Калахне и тут же припечатала: — А только увезённых девочек никто из нас больше никогда не видел. Мы хоть и живём все уединенно, но связь держим. То переговариваемся изредка, то, случается, и приезжаем по делу.

Мы разошлись, когда уже светать стало.

Калахне постелила мне в бытовке — маленькой отдельной комнатушке, выходящей квадратом во двор. Раньше её использовали как кладовку, но Калахне справедливо решила, что две комнаты лучше одной, и присовокупила её к дому, заколотив наружную дверь.

В комнатушке было сыро и холодно даже для тёплого драконьего лета, но я и не в таких условиях выживала. Вооружившись тряпками и ведром воды, я до блеска намыла свою будущую норку, сняла со стен плесень и принесла к себе парочку книг, лампу и личный символ роскоши — вазу с конфетками. Даже бельё постирала с бытовым артефактом.

Хотя Калахне нервничала, всё случилось ровно, как я предсказывала.

Уже наутро земли Фьорре взорвало боевым горном. Сотни кайранов поднялись в небо, осёдланные хмурыми драконирами, поисковые отряды потянулись по Сопределью, ищейки семьи Фьорре рассыпались по ближайшим поместьям.

Первые дни мы обе нервничали, но час шёл за часом, а домик Калахне гигантская волна поисковых отрядов огибала, словно тот был прокажённым. Впрочем, таким он и был.

Зато последующие вечера мы сидели в садовых креслах и с упоением смотрели в небо.

— Ишь, как надрываются, — нарочито сочувствовала Калахне. — Навела ты шороху, девка, ох навела…

К исходу месяца количество кайранов в небе стало редеть, цокот копыт вокруг Маранского леса стих. За весь месяц лишь раз к домику Калахне заявился один из ищеек, наглаженный, щегольского вида драконир, которого я подробно рассмотрела в мутное окошко, тщательно замаскировавшись занавесью.

Остановился, не доходя метров десяти до дома, и окликнул Калахне, обстригавшую розовые кусты во дворе.

— Эй, Пустышка, — с брезгливой миной он кинул ей кожаный мешочек, из которого просыпалась гость медяков. — Не видела чего странного за последний месяц?

— Видела, — с охотой откликнулась Калахне.

Дурачина-ищейка аж стойку сделал, вперёд наклонился, усиливая сходство с взявшим след псом.

— Ну! — поторопил он. — Говори, старуха!

Это он зря. Калахне не была старухой и остро воспринимала упрёки в сторону своей изменившейся внешности.