Равенна ахнула, когда его горячая ладонь коснулась бедра. Никаких прелюдий и сомнений: рука скользнула вверх к тазовой кости, а затем толкнулась между ног. Она раскрылась перед ним, шепча в бреду бессвязные слова, пока его пальцы ласкали ее влажную плоть.

Он провел двумя пальцами по складкам, с точностью охотника находя ее клитор. Накрыв его загрубевшим большим пальцем, он начал беспощадный ритм, от которого перед глазами Равенны посыпались искры.

Впившись ногтями в его плечи, она начала выгибаться навстречу его руке.

— Такая влажная для меня, — пробасил он, и этот голос — интимный, нежный, как отблеск камина, — нравился ей больше всего. — Тебе это нужно.

Равенна могла только стонать, цепляясь за него, пока он уносил ее в бездну. Ее магия разлилась вокруг них теплым эфирным облаком. Она чувствовала, как он содрогается, когда магические нити касались его спины. Она жадно ласкала его руками и губами, слизывая соль с его кожи.

Удовольствие — внезапное и такое острое, что стало почти больно, — пронзило ее, когда он скользнул длинным пальцем внутрь. Она всхлипнула, изливаясь для него, и он одобрительно зарычал, проникая все глубже.

— Узкая, — выдохнул он ей в щеку. — Такая узкая. Но с небольшой практикой ты примешь мой член, верно?

Равенна лишь металась по кровати, когда он нашел внутри точку, заставившую все мышцы ее живота сжаться.

— Примешь, — настаивал он. — Ты создана для меня. Моя чертовка. Моя пара. Ты моя.

Его слова вторили его движениям. Палец входил и выходил, смачивая ее бедра, а большой палец продолжал сводить ее с ума. Он ласкал губами ее висок и шею, пока она задыхалась, безмолвно моля о продолжении.

— Скажи. Скажи, что ты моя.

— Да! — закричала она. — Да, да, да-а-а!

Равенну взорвало. Все, чем она была, все, что знала, разошлось по швам. Он поглотил ее; его пальцы, его мощное тело, его слова — все заставило ее перешагнуть предел. Она растворилась в нем и в этом оргазме, тело застыло в судороге удовольствия, она забыла, как дышать.

Ее плоть пульсировала, сжимая его палец крепче, чем руки сжимали его гриву. Он вызывал волну за волной, неумолимо, пока перед глазами не заплясали пятна. Его рычание вибрировало в ее груди, дразня чувствительные соски, продлевая…

…кричащие единороги… вкус соли на языке… запах железа и крови… вода в носу… ты безумна, ты же знаешь… мама…

…удовольствие до тех пор, пока она уже не могла этого выносить.

Равенна судорожно вздохнула, чувства покидали ее. Она не видела, не слышала и не чувствовала ничего, кроме него — он стал ее миром, пока оргазм и видения не слились в одно целое. Наслаждение смешалось с болью, такой глубокой, что она опалила саму душу.

Когда все закончилось, она без сил рухнула на кровать. Мир перед глазами плыл, пот остывал на коже. На одно мгновение Равенна замерла. На одно мгновение она оказалась в руках своего азаи — защищенная и удовлетворенная.

А затем, одна за другой, реальности начали возвращаться. Она снова ахнула, на этот раз от ужаса. Что я наделала?

Сев на кровати, она оттолкнула его руку, поморщившись от того, как собственная влага течет по ногам. Хуже всего было то, что она все еще жаждала его, чувствуя себя опустошенной без его прикосновений. И все же она отпрянула, соскакивая с кровати.

— Равенна! — окликнул он ее.

Но она не остановилась. Лишь плотнее запахнула халат. Она пришла в себя только в кабинете, у того самого стула у окна. Забравшись на него, она притянула колени к груди.

Что я наделала? Что же я наделала?

11

Валлеку… пожалуй, нужна была новая стратегия. Это если допустить, что она у него вообще была, в чем он сам не был уверен. Но после вчерашнего сокрушительного провала стало ясно: какой бы план он ни вынашивал, его пора пустить под нож.

Тот затравленный взгляд, которым она на него смотрела… он ощущал его как открытую рану на душе.

А все казалось таким правильным. Ощущать ее горячее, гибкое тело в своих руках, когда она содрогалась в экстазе, утоляя его мужскую, первобытную нужду. Ничто и никогда не приносило ему такого удовлетворения, как вид ее блаженного пика. Он хотел этого снова. Навсегда. Он заставил бы ее кончать на свою ладонь всю ночь напролет, если бы она его не оттолкнула.

Но она сбежала. В буквальном смысле.

Его собственная пара.

Это был удар по гордости. Долгое время после ее ухода он сидел на кровати в оцепенении. Ее влага остывала на его пальцах, член все еще пульсировал в тесных штанах, а разум отказывался понимать, что произошло. Где он оступился?

Попытка догнать ее в кабинете не принесла ответов. Напротив, сделала только хуже. Вид Равенны, сжавшейся на стуле, словно раненый зверь, и ее взгляд — как на охотника, который этот удар и нанес — высушил его похоть быстрее ледяной воды или мыслей о покойной бабке.