— Она терпеть не может, когда ты молчишь во время еды. Если будешь и дальше шарахаться и устраивать драмы, она от тебя избавится.

И я верил ему.

После того как брак родителей рухнул, я не мог рисковать, что мама тоже меня бросит.

Мысль остаться в полном одиночестве приводила меня в ужас.

И пугает до сих пор.

В моей голове все было просто — чтобы не потерять маму, нужно было молчать.

Однажды я провел несколько дней у отца и был безумно счастлив, что не вижу Клода. Хоть раз меня не будет придавливать его тяжелое тело и подступать к горлу тошнота от резкого запаха мускуса, смешанного с удушливым запахом табака.

Но я все равно плохо спал. Почти каждую ночь смотрел на дверь, представляя, как она скрипит и в проеме появляется его силуэт. В последнюю ночь у отца, перед тем как мне нужно было возвращаться домой, у меня скрутило желудок, а к горлу подкатила желчь.

Меня пару раз вырвало, и я изо всех сил вцепился в отца, рыдая как маленькая сучка, когда он привез меня к маме.

Когда он спросил, что случилось, мне захотелось закричать: «Помоги мне, папочка! Там дядя, который постоянно делает мне больно, и мне это не нравится».

Но в дверях появилась мама, вырвала меня из его рук, и я просто заткнулся.

И мне приходилось бесконечно себе повторять:

«Молчи».

«Терпи».

«Тогда мама тебя не возненавидит».

«Тогда рядом всегда кто-то будет, и ты не останешься в полном одиночестве».

«Все хорошо, Престон. Если ты будешь смотреть на звезды, сохранять спокойствие и не сопротивляться, в конце концов ты снова сможешь дышать».

Хуже всего было, когда я сопротивлялся. Клод становился еще более жестоким и яростным. Прижимал подушку к моему лицу и удерживал ее, пока я брыкался, а мои приглушенные крики повисали в воздухе.

Весь мой мир становился черным, бездушным и холодным. Я звал маму и папу, но они меня не слышали.

Я чувствовал себя таким одиноким.

Моими единственными друзьями были звезды на потолке, но я даже их не видел, когда он давил подушкой мне на лицо.

Я думал, что умру.

Он говорил, что убьет меня, если я продолжу быть непослушным.

— Ты хочешь бросить свою бедную мать совсем одну, Престон? — спрашивал он меня. — Единственная причина, по которой я до сих пор остаюсь с такой истеричкой, как она, — это ты. Если продолжишь так себя вести, я избавлюсь от тебя, брошу ее и скажу, что это из-за тебя. И она возненавидит тебя точно так же, как твой отец.

Все, о чем я тогда мог думать — ее слова, когда я попросил проводить больше времени у отца, когда она крепко обнимала меня и рыдала.

— Хочешь бросить меня так же, как твой отец? Ты меня больше не любишь, Престон? Я такая плохая мать? Я и в этом потерпела неудачу?

Она не была плохой матерью. Она была всем моим миром. Поэтому я больше не сопротивлялся.

Лежал неподвижно и терпел.

Все равно это скоро закончится. Боль, дискомфорт и невозможность дышать.

Уж это я мог сделать ради своей мамы.

Но это не сработало.

Однажды ночью она вошла в мою комнату и увидела Клода на мне, с его вялым членом у меня во рту.

Мама словно… отключилась. Она закричала так громко и ударила его лампой с такой силой, что он потерял сознание, а потом обняла меня так крепко, что я не мог вздохнуть.

Мама наконец-то услышала мои внутренние крики.

Она наконец-то мне помогла.

Со слезами на глазах она успокаивала меня, искупала в душе и уложила в постель. Впервые за многие годы она легла со мной в одну кровать и спела мне колыбельную на французском.

Это был первый раз, когда я спокойно спал с тех пор, как Клод появился в нашем доме.

На следующий день я проснулся от крепких объятий отца.

— Прости меня, — сказал он тем же виноватым тоном, каким говорила она. — Я должен был заметить. Мне так жаль, сынок.

«Папа тоже услышал мои крики о помощи», — подумал я. «Теперь все наконец-то закончилось? Теперь у меня могут быть и мама, и папа?».

Почти.

В ту же ночь мама покончила с собой.

Неважно, рассказал я ей или нет — она все равно меня бросила.

После этого я больше никогда не видел Клода. Думаю, отец его убил. Никогда не спрашивал его об этом да и не хочу.

Неважно, был этот мудак жив или нет. Он все равно сломал мне жизнь и лишил меня матери.

Несколько лет спустя, когда мне было одиннадцать, учитель в школе-интернате снова меня домогался. А я и не сопротивлялся, когда он запихивал свой член мне в рот, потому что именно так всегда и делал.

Молчал, чтобы он не наплел отцу какой-нибудь бред, из-за которого и он меня возненавидит и бросит.

Но когда он кончал мне на лицо, появились Кейн и Джуд. Они стащили его с меня, а Джуд протянул мне канделябр и велел убить его.

Я даже не думал, что способен на такое.

Но когда проламывал ему череп, почувствовал такое освобождение, которого никогда прежде не испытывал.