— Я могу идти сам, Ленино, — говорю я с ухмылкой. — Думаю, не потеряюсь, раз уж я здесь живу.

Официально, по крайней мере. В основном я ночую у Джуда. Я думал о том, чтобы купить собственный пентхаус, но потом вспомнил, что одиночество и я — самые заклятые враги, поэтому проголосовал против этой идеи.

В типичной для Ленина манере он ничего не говорит. Я знаю этого чувака с самого детства, учитывая, что он правая рука папы и все такое, но не думаю, что я ему нравлюсь.

Я предпочитаю Хейза. Своего рода папин секретарь и отчасти управляющий домом. Не уверен, как звучит его официальная должность, но он всегда был рядом, чтобы вытаскивать меня из дерьма «Венкора».

«Венкор» — это влиятельное тайное общество, основанное четырьмя могущественными семьями в Грейстоун-Ридже. Оно используется для обеспечения нашего полного контроля и влияния над важными секторами общества.

И хотя эти четыре семьи сотрудничали всю свою жизнь, чтобы сохранить запятнанную кровью власть, в последнее время наблюдается некоторая нестабильность.

Поколение моего папы едва держится, подрываемое на каждом шагу следующим поколением. Дядей Атласом, Джулианом — старшим братом Джуда, Кейденом — дядей Кейна, и Сереной Осборн.

Не то чтобы меня это волновало. Они все должны поубивать друг друга. Пожалуйста и спасибо.

— Невежливо меня игнорировать, Ленино, — воркую я, надувая губы. — Разве ты не должен хотя бы попытаться утешить меня из-за сегодняшнего проигрыша? Или собираешься меня наказать?

Он издает хриплый звук.

— Это значит «нет»? Да? Как-то не понял.

И на этот раз тишина. Ни звука.

Думаю, мы снова притворяемся, что меня не существует. Любимое хобби папы и Ленина — наравне с гольфом.

Поэтому вместо этого я концентрируюсь на окружении, театрально вздыхая, просто чтобы вызвать у Ленина сенсорное раздражение.

Мелочный, самый мелочный из мелочных. Это я.

Особняк Армстронгов — это не дом. Это божественный комплекс с центральным отоплением.

Повсюду мрамор, который так икричит о том, что был привезен из-за рубежа, потому что моя семья считает, что местный камень — для крестьян. С потолка свисает настолько огромная люстра, что вызовет легкое землетрясение, если упадет, а стены приемной увешаны портретами мертвецов, которых я должен делать вид, что знаю.

Все они смотрят на меня сверху вниз, словно ждут, когда я окажусь таким же разочарованием, как и предсказывала бабушка. Внимание, спойлер: миссия выполнена.

Каждая комната пахнет старыми деньгами и более свежим чувством вины. Стены бежевые, потому что ничто так не кричит об «эмоциональном подавлении», как этот цвет. Библиотека забита книгами, которые никто не читал, к пианино не прикасались с момента последнего нервного срыва моей мачехи, а за обеденным столом могут поместиться до пятидесяти человек, которые нам даже не нравятся.

А еще здесь есть зеркала. Ониповсюду. Дедушка говорит, что они визуально увеличивают пространство. Я же говорю, что они просто не дают не заметить пустоту и делают мое лицо еще красивее.

Когда мое отражение приветствует меня, губы рефлекторно растягиваются в улыбке, даже когда что-то сжимается у меня внутри.

— Пресси! — кричит тоненький голосок, когда моя младшая сестренка сзади врезается мне в ноги, крепко обнимая.

— Мими! — я оборачиваюсь и подхватываю ее, подбрасывая в воздух, пока она безудержно хихикает.

Ее золотистые хвостики разлетаются в стороны, и когда она приземляется в мои объятия, то цепляется за меня изо всех сил.

Майли семь лет, но она еще не сильно выросла. Я буду подбрасывать ее до тех пор, пока ей этого хочется, потому что папа уж точно не балует ее такими невинными жестами.

На ней нежно-розовая ночнушка, усыпанная картинками с Дораэмоном2, ее любимым мультиком, который она заставила меня выучить наизусть.

— Разве тебе не пора уже спать, Проблема?

— Ш-ш-ш, — она понижает голос, оглядываясь по сторонам, и слава богу, что Ленин исчез. — Я сбежала. Не говори мамочке.

— Ни за что. Но почему ты сбежала?

Ее огромные голубые глаза мерцают в тусклом свете, пока она играет с лацканом моей куртки «Гадюк».

— Я слышала, как няня сказала, что ты сегодня проиграл, и хотела поднять тебе настроение. Смотри, — она лезет в свой огромный карман и достает завернутое пирожное, затем снимает обертку и подносит его к моему рту. — Я стащила для тебя с ужина пирожное.

— Оу, и все это время хранила его для меня?

— Ага! Спрятала под подушкой. Оно немного помялось. Прости, Пресси.

— О, все в порядке, — я откусываю кусочек. — Так сладко.

— Правда? — ее глаза расширяются, она смотрит на меня, громко сглатывая, и чуть ли не пуская слюни. — Тебе стало лучше?

— Намного. Но я так наелся, лучше съешь его ты, Мими.

— Честно-честно?