Не уродина, совсем нет. Может и не красотка гламурная, но вполне симпатичное лицо. Черты не крупные, нос аккуратный. Хорошая чистая кожа. Грязная, конечно, но чистая в том смысле, что ни прыщей, ни рябин, ни шрамов. Матовая, чуть загорелая. Рот крупноват, но красивого рисунка, сочный. Глаза хороши – ярко-зеленые, с янтарным отливом кошачьим, ресницы чёрные, длинные. И разрез глаз – кошачий. Вот брови подкачали – слишком широкие и почти сросшиеся. Ну, да это-то вполне поправимо. Волосы чёрные. Не цыганские, конечно, без синеватого отлива, но хороший густой цвет. А вот структура – очень непривычная. Не гладкие, но и не кудрявые. Мелкой-мелкой волной идут. Такие пушатся очень сильно и даже если редкие – в укладке выглядят пышно. Но ей на густоту жаловаться грех. Роскошные волосы.

– А ведь мне повезло несказанно... И относится это не только ко внешности. Ни тебе больных суставов и ноющего старого перелома, ни тебе морщин и слепоты. И вся жизнь еще впереди. С ума сойти можно от таких перспектив. И даже с именем повезло. Ели-и-ина-а-а, – нараспев проговорила она.– Красивое какое! Прямо песня, а не имя. Одна беда – крестьянка. Тут, похоже, во всю средневековье цветет. А крестьяне – самые бесправные, ниже только нищие и бродяги. Но какие это всё мелочи. Самое главное – я молода и здорова.

Покрутив головой, Вера увидала вбитый в стену гвоздь. Аккурат под светящейся доской. Вот туда она зеркало и повесила.

В сундуке она нашла кожаные тапки. Не бог весть какая красота, но всё лучше, чем босиком. И так натоптыши есть, нужно распарить и удалить. Стопкой уложены длинные туники. Вышивки на них были сделаны умелой рукой. Уж в этом-то Вера разбиралась. Раньше и она не хуже делала. Гладь ровная, цвета все нежные, пудровые, пастельные и подобраны удачно, рисунки сказочно красивы. И изнанка аккуратная, нитки не торчат, узелки спрятаны. Были еще простыни или какие-то куски ткани, но Вера не стала задерживаться. Прихватив единственный хлопковый отрез ткани, тапки и чистую тунику, она побежала к водопаду.

– Да ты, Елька, совсем ума лишилась? – встретила её Морна. – Да где это видано – брачную простынь на утирку брать? Это же после свадьбы с мужем на ней спать будешь. Подай сюда, дурища, сама схожу, принесу, что потребно. Дров, вон, подкинь. И тапки давай отнесу, чай, не ристократка, босиком походишь.

– Нет, Морна. Простыню забирай, мне все равно, чем вытираться, лишь бы чистое было, а тапки я носить буду. Я, может, и не аристократка, но простыну не хуже любой барыни, если по холодной земле босиком бегать.

– Да это приданое твоё!

– Ну и что? Если я от простуды помру сейчас – оно мне без надобности будет.

– Ну смотри, девка. Сама решай. Но положено в приданное сапоги и двое туфлей – столько у тебя и будет. Со свекрухой и мужем сама будешь потом объясняться. И меня не позорь потом. Я все что положено тебе справлю, а уж как распорядится – сама решай.

Забрав простынь она ушла к дому.

Вера подкинула в костерок под котлом дровишек и отошла к воде.

Морна вернулась скоро, принесла кусок чистой ветхой ткани – вытираться. И вроде как мялась. То посмотрит на Веру, то отвернется. Губами мнет, думает. Молчит, а сама все искоса посматривает.

– Да что случилось-то, Морна? Я же вижу... Говори уже.

– Зеркало там...

– Ну? Зеркало, и что?

– Ты повесила?

– Я, конечно. Чего ради ему в сундуке лежать? Что с ним станется, если на стене повисит? Ну пусть – приданое, но ведь с него не убудет?

– А смотреть-то в него позволишь ли?

– Да ты что, Морна? Смотрись хоть с утра до вечера, не жалко. Или примета какая, что до свадьбы прятать нужно?

– Нету никаких приметов. Матери твоей это зеркало. Ты же сама его в сундук упрятала и трогать не давала. А отец не велел с тобой спорить. А как умер он, ты только сама в него и смотрелась, никого близко не подпускала. И в сундук мне ни разу не дала заглянуть. Может, боялась, что я попрошу чего для себя. А я бы ни в жись не стала выпрашивать. Линда-то первой вышивальщицей была. Ты в нее пошла. Но я чо тебе давала из тряпок – ты никогда не показывала. И работу свою завсегда прятала. А что вышьешь – в сундук.

Вера растерялась...

Ну, так-то понятно всё, не приняла девочка мачеху, бывает. Но ведь видно, что не злая Морна эта. Не пакостная. Может и нет любви большой к сиротке, но и обижать напрасно – не обидит. Другая на её месте могла бы девчонку в бараний рог скрутить. А эта, хоть и таит обиду – видно это – но вести себя старается честно, зря не обижает. Ну, грубовата она... Так где манер-то может крестьянка набраться?

Решение пришло быстро.

– Ты прости меня, Морна. Мелкая была и глупая, нет у тебя вины передо мной, и зря я худо к тебе относилась. Прости.

Морна помолчала.

– Вышивать поучишь ли меня?

– Да с радостью.

– Единый мне свидетель – не держу на тебя зла, – голос Морны дрогнул.

Помолчали...

– Да разве ж я не понимала? И про тебя, и про мамку твою? Но моя-та вина в чём была? И отца когда не стало – я ж жалела тебя от души. А ты даже есть со мной не садилась. Схватишь кусок, чисто собака голодная, и прячешься. Я тебе молочка в комнате на стол – а ты и крынку разбила, да ещё и осколки мне у кровати высыпала. Шрам-та до сих пор на пятке есть. Во-та, смотри...