А еще Морна говорила: «Он, Вара-то, не плохой мужик, работящий и не злой, но неловкий да не шибко удачливый. Ну вот Линда от жгучки и померла, тебе, Елька, тогда всего лет восемь было. Да ты не боись, жгучкой один раз в жизни болеют. Ты ужо отмучалась. А я больше года вдовела тогда. Ну, два года отец твой продержался. А потом посватался ко мне, честь честью. Дом-то уже поразорен был, и корова издохла, но все еще крепкое было хозяйство. И к Гантею хорошо относился, сынком звал, и все налаживаться стало. Ну, только год и прожили мирно. Осенью погода переменчива, разбил отец твой лодку о скалы и сутки, почитай, в холодной воде проболтался. Вынесло его течением, выжил. Только болеть начал, все кашлял. И месяца не прожил после. Но свёл меня к Телепу, пока ходил ещё, и свидетелей назвал аж трех. И при свидетелях велел, что ежели помрет – дом тебе оставляет до замужества. Вот как замуж тебя выдам, да с приданым хорошим, так дом и мой. Ну, а Вара-та уж опосля пришёл в примаки. Ну, тоже не пустой – лодка своя у него, крепкая, сети опять жа. Так вот и живем все...».

Вера лежала, свернувшись в комок, и плакала. Просто накопилось всё, тут и слабость после болезни, и понимание, что ни дочку, ни внуков больше не увидит никогда, тут и шок от всего происходящего...

А ещё думала: «Лет Елине – то есть мне – сейчас восемнадцать. Ещё два года до замужества, раньше никак нельзя. До двадцати замуж отдать – в храме не обручат, и староста не запишет в бумаги. А причина очень простая – живут здесь дольше. Морне уже сильно за пятьдесят, а ведь ей и тридцать-то не дашь. А самая старая в селе бабка уже за двести перевалила. Но это уже совсем старуха считается. И как теперь с этим всем жить – вообще не понятно. Дожить до двухсот – замечательно, но не в такой же халупе страшенной...».

Так под эти мысли – в полной растерянности от обилия нового и непривычного – Вера и задремала.

Глава 5

Сон был не долгий и не крепкий, но освежил. В доме никого не было, и Вера вышла во двор.

– Морна-а!

– Чо орёшь-та? Тута я, – Морна появилась откуда-то из сараюшки.

– Морна, мне лучше уже. Может, ты мне покажешь: где что в доме и в хозяйстве у нас?

– Ты ничо так и не вспомнила?

– Нет, Морна. Всё вокруг как чужое выглядит. А я же не могу все время лежать. Надо же что-то делать.

– Ты смотри-ка, раньше ты не рвалась делать-та... Ну, пойдем, покажу, где что есть. Ток может покормить тебя сперва? Ты в беспамятстве-та была – одни настои три дня пила, Лещиха травы разной дала, да велела поить горячим. Ты и так была тощая, как палка, а сейчас и совсем страшна.

– Спасибо, но давай сперва дом и хозяйство посмотрим, а потом вместе пообедаем. Да и поговорим еще. Слишком мне все незнакомым кажется и странным.

– Ну, девка, как знаешь, пойдем тогда.

Обход был долгим. Начали с погреба. Был он выкопан отдельно от дома, большой, справный. Полки по стенам, ящики. Но почти пустой. Маленький деревянный бочонок – на дне, в слое соли несколько кусков сала. Отдельно на стене прибита широкая полка. Там молоко в глиняных кувшинах, горшочек с маслом и широкая плошка с творогом, закрытая чистой тряпочкой. А вот овощей – совсем мало.

– Дак что ты хочешь-та, девка? Весна, за зиму все доели, что запасли.

Плоды оставшиеся были разные, в одном ящике немного старой, уже прорастающей моркови, лук с перьями, четыре маленькие тыквы, килограмма по полтора-два, не больше.

– Морна, а вот это что такое?

– Дак бака это. Ну, в земле растет, еда такая... – Морна аж растерялась.

Похоже, эта самая бака – очень распространенная штука. Похожи плоды были на помесь репки и моркови. Толстые, вытянутые корнеплоды, все не больше килограмма, в основном грамм по пятьсот-шестьсот, со светлой кожицей.

– А ее сырую едят или как?

– Ты, Елька, и правда, как дурная. Варят ее. На ужин сёдня сделаем. Мужики-та только завтра вернутся, ну да ладно, одну-та я тебе сегодня сготовлю. Ты, главно дело, если кто соседи зайдут – молчи. А разнесут по деревне – потом и замуж тебя не возьмут.

– Да что ты меня всё замуж-то хочешь спихнуть?

– Дак, а как по-другому-та? Не век же тебе с нами куковать. А в девках засидишься – кто потом-та возьмёт? Приданое-та тебе справим, но вот коровы я за тобой не дам – корову это уже Вара покупал.

Я всё честь по чести сделаю, но и лишнего не проси. Вара, вон, еще ребёнка своего хочет. Так что через седьмицу поедем тебе второй сундук покупать и ткани, и обряд всякий, и зимой будешь шить и вышивать. Ты ведь вышиваешь-та хорошо, в мамку пошла. А теперь и не знаю, чо и думать – вдруг и это забыла?

– Нет, Морна, не волнуйся. Это я помню. И шить и вышивать могу.

– Ну и ладно, дальше пошли.

Дальше был сарай, где разделённые жердями стояли корова и конёк. Корова была справная, гладкая, кормлёная, а конёк – уже старенький, но еще крепкий. В стойлах было не чищено.

– Вот видишь? С тобой сегодня провозилась и животину не обиходила. И на выпас Мысу не отправила. Доить помнишь как?

– Нет, Мора, не очень помню.

– Ну и не подходи тогда пока к животине. Мыса молодая и пугливая, я уж тута сама управлюсь. Дальше пошли.

Дальше был курятник, где Мора показала соломенные нычки. Заодно собрали почти десяток яиц.

– Ну, чо-та мало сегодня. Корзину-та держи крепче, а то как тогда – выронишь и всё побьешь.