Я улыбаюсь. Им ведь и правда кажется, что раз я отхватила такого парня, то только о нем и думаю. Ну, еще бы. Адиль – красивый, взрослый, внимательный, щедрый, заботливый. Мечта, а не мужик. Но они не видят того, что скрывается за этой картинкой. Впрочем, тут я, наверное, сама виновата. Откуда им знать о моих переживаниях, если я не привыкла ими делиться? Вряд ли даже моя мать на самом деле догадывается, что ее предостережения проникают в меня так глубоко. Что каждое ее «а вдруг» съедает меня по ночам. Что я просыпаюсь под утро и думаю: «А вдруг мама права? А вдруг я действительно слишком влюбилась, чтобы видеть реальность?». Все кругом твердят, что я молодая, неопытная, впечатлительная, и потихоньку я сама начинаю этому верить.

Слишком часто я прокручиваю в голове катастрофические сценарии. В них он уходит. В них он выбирает другую. В них я всегда остаюсь одна, а все, что было, оказывается миражом, который исчезает прямо на глазах. Я звоню, а он не берёт трубку. Я жду, а он не приходит. Я кричу, а он не слышит. Фантазии, живущие лишь у меня в голове, отравляют реальность. Я себя накручиваю до тошноты. А потом вижу его – и всё затихает. Я так сильно его люблю, что внутри щемит от одного его взгляда. Мы как две половинки одного целого. Да, я молода, но почему-то кажется, что именно его я искала всю свою жизнь. И сто жизней до этого… В каждом своем воплощении.

– Милан, – снова Полина. – Ты чего? Всё в порядке?

Я киваю.

– Да. Просто задумалась.

Катя скрещивает руки на груди.

– Ты бы лучше думала о том, что будешь делать с клеймом чернильницы, когда он тебя бросит.

Воздух застревает в лёгких. Кто-то испуганно хихикает. Кто-то делает вид, что не услышал. А у меня в ушах – давящая гулкая тишина, как будто этот кто-то резко выключил звук. Губы дрожат. Но черта с два я позволю этой суке увидеть, что ее слова достигли цели.

– Эй! Матросова, базар фильтруй, – взвивается Поля. – Что ты несешь?

– А что я такого сказала? – пожимает плечами Катя, даже не пытаясь как-то замаскировать злорадство. – Вы как будто сами не знаете, что…

– Заткнись, – говорю я тихо. Очень тихо. Но голос звенит, как лёд, перед тем как треснуть. – Просто... заткнись.

Матросова прищуривается.

– А ты чего мне рот затыкаешь?!

Я встаю. Не потому что хочу сцены. А потому что не могу больше делать вид, что все хорошо, когда в меня откровенно плюют.

– Ты понятия не имеешь, что у нас с Адилем. И если ты считаешь, что можешь судить кого-то по признаку этнической составляющей, то мне тебя очень жаль. Это мерзко.

Теперь повисшее в воздухе молчание вполне реально. Никто не смеётся. Никто не бросает тупых шуточек или острот. Даже Катя молчит. И это – уже победа.

Мама любит повторять, что я родилась не в то время. Мол, была бы я тургеневской барышней – с моей тонкой душой, мечтательностью и уязвимостью – всё было бы иначе. Однако она ошибается, я – порождение двадцать первого века с его гаджетами, подкастами, правами и феминизмом. Я умею быть резкой. Умею спорить. Умею обороняться и отстаивать личные границы.

Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с настоящей, обнажённой ксенофобией – меня как будто выкидывает из своей эпохи. Сначала думаешь: «Нет, не может быть». Потому что, ну правда, мы же все выросли на мультикультурализме, на свободе, на идее о том, что любовь не имеет границ и национальностей. И когда от кого-то слышишь это мерзкое слово – «чернильница», то поначалу даже не веришь своим ушам.

5.2

Тебя судят за то, кого ты полюбила. Тебя обесценивают за то, что ты не вписываешься в их узкий шаблон. Им неважно, что он – добрый, умный, честный. Им важно, что у него другая фамилия. Другая вера. Другие черты лица. И в их голове это уже делает его человеком второго сорта. А тебя – глупой. Или доступной.

Подхватываю рюкзак, закидываю на плечо и выхожу прочь из кафешки. Полина бежит за мной.

– Милан, подожди!

– Все нормально, Поль. Хочешь – оставайся. Вы же в кино собирались.

– С кем? С этой дурой? Ты серьезно?! Да я теперь с ней на одном гектаре ср*ть не сяду!

Оборачиваюсь к подруге с улыбочкой до ушей. Все же надо признать – я бы изменила к ней отношение, если бы в этой ситуации она выбрала не меня, а так…

– Как-как? На одном гектаре? Надо запомнить, – смеюсь.

– Она просто завидует.

– Тому, что я встречаюсь с Адилем?

– В том числе, – отмахивается Полина, подстраиваясь под мой шаг.

– А чему еще? – искренне удивляюсь я.

– Твоей учебе в Нью-Йорке, тому, что у тебя классные родители, что дом у вас – полная чаша, что у тебя сумочка от Miu Miu, а у нее – с рынка, что ты проводила летние каникулы в языковом лагере в Шотландии, а она – за прополкой картошки.

Хочется сказать, что это не делает меня лучше, а ее хуже, но боясь прозвучать наивной, молчу.

– Ясно. Никогда не замечала.

– Ты часто летаешь в облаках.

– Как всякий творческий человек! – парирую я, назидательно выставив перед собой указательный палец.

– Не всякий, ну да ладно, – вздыхает Полина.

Мы идём по узкой дорожке вдоль проезжей части. Асфальт тёмный, влажный от мороси, в нем как в зеркале отражаются огни витрин и несущихся мимо машин. Осень пахнет мокрой листвой, чуть подгнившими яблоками, дымом, кофе и сыростью.