Она протянула мне рубаху.

— Давай переодевайся. Поедешь как подобает!

Рубаха села свободно, шаровары оказались впору. Чекмень поначалу показался великоват, но стоило застегнуть его и затянуть пояс, как стало ясно, что Саша все рассчитала правильно.

Она обошла меня кругом, расправила складку на спине, потом поправила ворот.

— Ну вот. Теперь хоть не стыдно рядом с атаманами стоять будет.

Я снял со стены портупею с наградной шашкой, подаренной Корфом, и собрался перевесить награды.

Но Саша взяла их у меня.

— Стой смирно.

Она приколола медали мне на грудь и отступила на шаг.

— Вот теперь все.

— На Пасху, значит, без подарка остаюсь?

— Не переживай. Найду что-нибудь.

— Да не надо. — взял я ее за руку, — такого подарка мне на год вперед хватит.

— Иди уже! А то новый атаман из-за тебя к собственной присяге опоздает.

До двора Кравцовых шел осторожно. Первым меня заметил Олег. Он как раз нес в конюшню охапку сена и остановился у входа. Я прошел за ним и расстегнул полушубок.

— Ого.

— Чего ого?

— Ты это с кого снял?

— Саша сама справила. На Пасху берегла, да вот раньше времени вручила.

Олег бросил сено в ясли и подошел ближе.

— Новый, что ль?

— Новый.

Он отряхнул руки и провел пальцами по вороту.

— Добре. Тебя в такой справе и не узнать.

Из денника высунулась знакомая морда. Беркут заржал, ударил копытом и потянулся ко мне.

— Видишь, боевой товарищ узнал.

Я подошел. Беркут ткнулся мне в грудь и едва не оставил на новом чекмене мокрый след. Пришлось отстраниться, а Олег захохотал.

Я сунул коню припасенный кусочек сахара и погладил по шее. Беркут был вычищен до блеска.

— Хорошо ты его обиходил.

— А то! Батя предупредил, что сегодня кони должны быть такими, будто на смотр.

— Андрей пришел? — донесся голос Пелагеи Александровны. — Чего во дворе торчите? Идите, есть будем!

Степан Анисимович вышел из спальни, когда я снимал полушубок.

Крестный тоже облачился как полагается: темно-зеленый парадный чекмень, желтые выпушки на воротнике и обшлагах, награды на груди. Слева висела шашка. Усы расчесаны, волосы приглажены.

Увидев меня, он остановился.

— Ничего себе, Андрей, откуда такая красота?

— Саша вот сшила.

Крестный подошел, подергал за рукав, оглядел лампасы.

— Добрая работа.

Пелагея Александровна вышла из-за печи и принялась поправлять мужу ворот.

— Степан, опять перекосил. Стой же, кому говорят!

— Поля, я уже два раза поправлял.

Она расправила сукно на спине, стряхнула нитку с плеча и только потом разрешила сесть.

Акулина Никитична устроилась у самовара, накинув на плечи теплую шаль. Обычно с утра она уже успевала всем раздать указания, в сегодня вот сидела тихо.

Я поздоровался и присмотрелся к ней.

— Бабушка, вы чего такая?

— Да ничего. Горло маленько першит.

— С ночи матушку кашель одолевает, — сказала Пелагея Александровна.

— Один раз и кашлянула-то, — недовольно буркнула старушка.

— Один раз? А я трижды за ночь вставала тебе воду греть.

Акулина Никитична повернулась к сыну, будто ничего не услышала.

— Степан, коли будете в Козловской, зайди в аптекарскую лавку. Спроси чего-нибудь от грудного кашля. Может, сбор какой есть. Только не вздумай дорогущего чего заморского купить.

— Матушка, давай я Юдинцева позову?

— Еще чего. У него своих больных невпроворот, а у меня всего-то кашель. Да и тот, наверное, от печного дыма.

— Хорошо, посмотрю, что у аптекаря найдется.

— Вот и добре.

Позавтракали быстро. Крестный еще раз проверил бумаги, убрал деньги во внутренний карман и надел шинель. Мы вышли во двор.

К правлению добрались, когда там уже собрались казаки. Овсянников отдавал распоряжения.

— Пока меня нет, все идет по прежнему распорядку, — говорил он Албазову. — Посты не двигать, разъезды тоже по расписанию. Парамон остается в правлении. Если случится что серьезное, посылай вестового следом.

— Понял, Глеб Маркелович.

В сопровождение Овсянников взял Гордеева, Богороша, Третьякова и Моренченко. После губернаторского проезда на тракте вроде бы было спокойно, но ехать без сопровождения двум атаманам, старому и новому, невместно.

Глеб Маркелович оглядел собравшихся, застегнул шинель и кивнул крестному:

— Ну что, Степан Анисимович? Пора.

— Пора.

Мы сели на коней и скоро правление и крайние дворы Лончаково остались позади.

Первые версты прошли спокойно, правда, зябко было. Полозья редких встречных саней оставляли на насте блестящие полосы. Там, где зимник подходил к Уссури, между деревьями открывалась широкая белая равнина. Китайский берег казался совсем близко, хотя до него местами было порядочно.