— Думал я, как бы тебя с собой на службу взять. Да, видать, пока ты в приготовительном разряде, не выйдет. Но рассчитывать на тебя буду.

— И хорошо это. — Крестный усмехнулся. — Пока ваша сотня из Камня-Рыболова доберется, кто здесь хунхузов гонять будет?

— Вот видишь, — подмигнул мне Глеб Маркелович. — Без работы не останешься.

— Я не жалуюсь, мне ее всегда хватает.

Овсянников вытянул из стопки лист.

— А с белой справой ты действительно здорово придумал. Я ее с собой прихвачу, фон Глену покажу. Если дело по уму пойдет, можно будет такую и не только в Лончаково пробовать.

Я довольно улыбнулся и кивнул. Овсянников развернул ведомость.

— Павел Федорович сегодня правильно про приготовительный разряд сказал. Прохор-то скоро в строевые перейдет.

— Верно, — подтвердил крестный.

— А кто у них старшим останется?

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— Есть тут один кандидат.

— Вот и хорошо. Времени еще достаточно. А то объявим раньше срока, Громов наш нос задерет, — рассмеялся он.

— А знаешь что, Степан Анисимович…

Он подошел к тяжелому сейфу у стены.

— День сегодня все-таки хороший. Да и чин я как-никак выслужил.

Крестный прищурился.

— Чего ты там, атаман, удумал?

Овсянников достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой, дважды повернул в замке и с усилием открыл дверцу. Из сейфа вынул округлую бутылку из темного стекла. Этикетка была яркая, буквы английские. Часть я разобрал, а часть нет.

— Вот, все для особого случая берег, — сказал Глеб Маркелович и поставил бутылку на стол.

— Так пост же, — напомнил Степан Анисимович.

— Знаю, что пост, — Овсянников лукаво усмехнулся, — но мы не ради пьянства, а исключительно для сугрева. Тайга зимой и весной капризная, сырость кости ломит. Нам это вроде лекарства по уставу положено. Сам Павел Федорович сегодня про порционную спрашивал. Здоровье казака на границе — дело государственное. Бог простит, день-то, как ни крути, особенный.

— Добре, Глеб Маркелович. — Крестный взял бутылку за горлышко и повернул к лампе.

— Ох ты ж… Что за зелье такое?

— Французский ликер это, Степан Анисимович. Из самых парижских подвалов.

— Да ну тебя?

— Приказчик в «Кунст и Альберс» так сказал, если не сбрехал.

Овсянников повернулся ко мне. Я понял без слов и принес из соседней комнаты два маленьких стаканчика. Поставил перед ними.

Глеб Маркелович посмотрел на посуду, потом на меня.

— А ты что это, Громов? Не желаешь, выходит, с чином меня поздравить?

— Так служба же, ваше благородие. Не положено.

Он повернулся к крестному.

— Ну, раз такое дело, придется у атамана разрешения спрашивать. Степан Анисимович, дозволите освободить Громова от службы на сегодня?

Крестный погладил усы.

— Я еще не атаман.

— Завтра уже станешь, поэтому привыкай.

— Тогда дозволяю, но только ненадолго. Чтобы это освобождение у него в самовольный отпуск не превратилось.

Овсянников махнул рукой.

— А я своим распоряжением подтверждаю. На сегодня от службы свободен, Громов. Вот видишь, никакого нарушения.

Я пошел за третьим стаканчиком, а когда вернулся, Овсянников кивнул на дверь.

— Прикрой. На ключ.

Глеб Маркелович снял сургуч и принялся вытаскивать пробку. Та долго не поддавалась, потом вышла с тихим хлопком.

В комнате запахло апельсином. Вспомнился рынок в Коломбо, где мы с дядей покупали кокосовые орехи.

Крестный втянул носом воздух.

— Лимонником каким пахнет, что ли?

— Это мандарины! — улыбнулся Овсянников и наклонил бутылку.

Из горлышка потекла густая синяя жидкость.

Я даже подался ближе. Цвет был такой, будто кусок летнего неба умудрились запихнуть в бутылку.

— Глеб Маркелович, — Степан Анисимович отодвинул свой стакан, — ты уверен, что оно питьевое?

— За такие деньги по-другому не может быть.

— А почему синее?

— Вот тут, Степан Анисимович, история целая о том написана.

Овсянников разлил понемногу и поставил бутылку на стол.

— Ну, за новый чин, — сказал крестный. — Чтобы служба шла как положено и казаков своих к женам в станицы целыми возвращал.

— Благодарствую.

Мы тихо чокнулись и выпили. Сначала я почувствовал сладость, потом горечь апельсиновой корки, а следом тепло прокатилось от горла вниз.

— Ну как оно? — спросил Овсянников.

— Сладкое.

— И все?

— Пока все.

Крестный покривился.

— Наша водка честнее, сразу знаешь, зачем пьешь.

— А ты погоди.

Глеб Маркелович снова разлил по чуть-чуть.

— Так чего оно синее-то, Глеб Маркелович?

— А вот слушай. Мне приказчик о том рассказывал. Испанцы, значит, везли кораблями сладкие мандарины на какие-то свои острова. Жара, сырость, трюмы тесные. Пока довезли, весь груз испортился.

— Хорошее начало, — крякнул крестный.

— Не перебивай. Плоды стали горькими, корка сморщилась. Испанцы плевались, выбросить все хотели.

— Ну а куда их еще?!