— Да погоди, слушай! Рядом голландские матросы ошивались. Те корки подобрали, высушили и на чистом спирте настояли.

Крестный посмотрел на синеву в стакане.

— Значит, испанец добро выбросил, голландец подобрал, француз потом тебе продал?

— Почти так и выходит. Для красоты они еще выкрасили напиток в цвет тропического моря. А французы рецепт переняли.

Степан Анисимович покачал головой.

— Все понятно. Испанцы испортили мандарины, голландцы залили их спиртом, французы покрасили, а русский офицер за все это должен платить?

Я рассмеялся и почему-то не сразу смог остановиться. Вроде ничего особенного крестный не сказал, а меня разобрало.

Овсянников тоже засмеялся.

— Вот ты хохочешь, Андрюха, а бутылка мне почти в пять рублей встала.

Я перестал смеяться.

— Чего… Пять?!

— Вот теперь вкус почувствовал?

Второй тост был за станицу.

Овсянников рассказывал про фон Глена, крестный спорил, сколько людей можно снять весной с дальних постов. Я слушал и примечал, что язык мой стал развязываться.

Это было опасное открытие. Я прикусил губу и отставил свой стаканчик. Разговоры про службу лучше оставить старшим, особенно сейчас.

Третий раз налили совсем немного.

— Тогда за молодых, — сказал крестный, — чтобы росли быстрее, чем мы стареем.

— Поддерживаю, — сказал Овсянников.

Я выпил, поставил стакан и понял, что, похоже, уже захмелел. Не так, чтобы потолок ездил или стол куда-то уходил. Все было на месте. Только когда захотел отодвинуться, ноги оказались слегка ватными.

Крестный допил свое и причмокнул.

— Нет. Все одно самогон забористее.

Прошло еще минут десять. Степан Анисимович поднялся, задержался возле стола и прислушался к себе.

— Хотя тихо идет, зараза. А забирает крепко.

— Я же говорил, — довольно ответил Глеб Маркелович.

В бутылке осталось больше половины. Овсянников закупорил ее и вернул в сейф.

— На сегодня будет. А то завтра один атаман на присягу не доедет, другой сотню прямо здесь собирать начнет.

Мы оделись и вышли. Овсянников застегнул полушубок только до середины и окликнул крестного:

— Степан.

Тот остановился. За весь день я впервые услышал, чтобы Глеб Маркелович назвал его так, просто по имени.

— Да, Глеб.

Они посмотрели друг на друга. Потом Овсянников шагнул ближе и обнял крестного. Тот ответил так же. Нынешний и завтрашний атаманы несколько раз хлопнули друг друга по спинам, потрясли за плечи.

— Ты станицу-то нашу береги, — сказал Глеб Маркелович.

— Будь покоен! А ты там тоже Лончаково не опозорь. Будем гордиться всем обществом, что из нашей станицы такой командир вышел!

— Постараюсь уж, — улыбнулся тот.

До отъезда Овсянникова еще оставалось время. Завтра предстояли присяга и передача дел, потом новые хлопоты. Но вот так, без бумаг и чужих глаз, они могли больше и не поговорить.

Глеб Маркелович повернулся ко мне.

— Ну и ты, Андрюха, не дуркуй тут без меня.

— Будет сделано, Глеб Маркелович, не дурковать!

Он протянул руку. Я пожал ее, но Овсянников неожиданно притянул меня к себе и крепко хлопнул по плечу.

— Береги себя, братец. И за станицей приглядывай.

— Вы тоже себя берегите.

— Уговор!

Овсянников махнул нам рукой и пошел к своему куреню. Мы с крестным двинулись дальше вместе. Несколько десятков шагов шли молча. Мороз щипал за нос, а под сапогами поскрипывал снег.

Степан Анисимович покосился на меня.

— Ну как?

— Чего как?

— Ноги-то слушаются?

Я сделал еще пару шагов, проверяя себя.

— Слушаются, а как еще?!

— По-всякому бывает, — хмыкнул крестный.

У его двора мы остановились.

— Все, Андрей, ступай к жене, пока совсем не околел.

— Ангела ко сну, Степан Анисимович.

— Спаси Христос, крестник.

До своего куреня дошел без приключений. Дверь в сени оказалась не заперта. Я потише снял сапоги, повесил полушубок и шагнул в горницу. Саша сидела у лампы с шитьем. Услышав меня, подняла голову.

— Андрей?

— Я.

Она отложила иглу.

— Ты чего так поздно?

— Дела были, атаман задержал.

Саша подошла ближе и замерла.

— Андрей, тебе что, плохо?

— Да нет, очень даже хорошо.

— А чего ты такой красный?

— Дык морозец нынче.

Она прищурилась, посмотрела на мои губы.

— Господи… Андрей.

— Чего?

— Губы-то, гляди, у тебя как у покойника. Синие все. Ты точно хорошо себя чувствуешь? Пошли давай к Юдинцеву!

Я провел языком по губе.

— Очень хорошо.

Саша подошла совсем близко, повела носом и сразу все поняла.

— Ты пил, что ли?

— Чутка, малехонько. — Я показал двумя пальцами.

— Я тебя таким никогда не видела.

— Да я и сам тоже. — Я пожал плечами.

Она несколько мгновений смотрела на меня, потом не выдержала и засмеялась.