Честно? Я до сих пор не могу сказать, где именно всё пошло не так, но где–то на этом пути, примерно тогда, когда беременность стала заметна, отношение Такера изменилось. Он начал тусить всё чаще и чаще, заявляя, что хочет максимально использовать свою свободу, пока она у него ещё есть. Мы ссорились из-за каких-то абсурдных мелочей, а потом и вовсе перестали заниматься сексом. Или, по крайней мере, я перестала заниматься сексом. В отличие от меня, Такер, судя по всему, спал со всеми, кто смотрел в его сторону. По крайней мере, так говорили слухи.

Сначала я отмахивалась от слухов по кампусу, списывая их на дрянных девчонок, которые безуспешно пытались затащить в постель одного из самых горячих парней в университете. Я привыкла к их насмешкам с самого начала наших отношений. Но потом появились фотографии и видео, на которых он танцует и прижимается к другим девушкам. Их было труднее отрицать или даже игнорировать.

И, наконец, когда я набралась смелости противостоять ему прямо перед тем, как мой срок дошел до 33–й недели беременности, мой парень наглядно продемонстрировал, насколько он плохой лжец.

Я до сих пор ощущаю то унижение, когда его жалкое отрицание пронзило меня насквозь. Мне стоило уйти тогда же. И я бы ушла – если бы не ребёнок. Вместо этого я осталась ещё на две недели, пытаясь убедить себя, что каждую ночь, когда я забиралась в его постель в одиночестве, он не трахался с другими девушками до утра.

Если бы не Клара, единственная подруга, которую я завела в университете, думаю, я бы до сих пор лежала в постели Такера, обвиняя себя в его неверности.

«Тебе нужно позвонить своим родителям и всё им рассказать, Билли. А потом тебе нужно уйти от Такера Прайса и вернуться в Бруклин. Пора тебе начать ставить себя и ребенка на первое место, потому что, видит Бог, твой парень и его семья этого делать не собираются».

Слова Клары задели меня так, словно я приземлилась лицом в пчелиный улей. Но, несмотря на то, что моё сердце протестовало, я знала, что она права. Я не могла этого отрицать. Однако последней каплей стала попытка поговорить с его матерью, Алланой – последний отчаянный шанс спасти хоть что-то, что у меня ещё оставалось с её сыном.

«– Знаешь, что я думаю, Билли? – её слова, прозвучавшие по телефону, были резкими и осуждающими. – Я думаю, ты забеременела, чтобы заманить в ловушку нашего младшего сына. Такер делал для тебя всё, любил и поддерживал тебя, но стоит ему уделить немного времени себе – тебе это сразу не нравится. Мой мальчик верен настолько, насколько это возможно, и тебе повезло, что он не выбросил тебя на помойку, как сделали бы многие другие мужчины. Если тебе нужен мой совет, будь благодарна за то, что у тебя есть».

Это был последний раз, когда я слышала хоть что-то от его семьи, кроме электронного письма от отца Такера, подтверждающего, что они отказываются от оказания дополнительной поддержки из-за “клеветнической кампании”, которую я якобы развернула на кампусе. Если рассказ близким и друзьям о том, что ты подозреваешь своего парня, и отца своего будущего ребёнка, в измене, считается клеветой, то я, пожалуй, должна была бы подавать иски направо и налево за всю ту чушь, что обо мне годами распространяли.

Слёзы – это не выход, и я это знаю. Я неоднократно говорила себе, что я не одинока в рождении и воспитании ребенка и что я не совершила самую большую ошибку в своей жизни, когда решила сохранить беременность, поверив, что рядом со мной есть люди, которые помогут мне пережить даже самые тяжелые дни материнства.

Общество любит говорить женщинам, что мы можем иметь всё: карьеру, семью, социальную жизнь. Но что делать, если мужчина, от которого ты забеременела, ставит себя выше тебя и своего ребенка? Что тогда?

По моей щеке скатывается предательская слеза, и я с отвращением смахиваю её.

Сколько ещё я буду плакать из-за него?

– Билли, детка?

Мамин шепот заставляет меня повернуться к ней лицом, когда она осторожно входит в комнату и садится на мою кровать. Я могу сказать, что она заметила непролитые слезы в моих глазах, хотя ничего не говорит, просто гладит мое одеяло и приглашает присесть.

В доме почти тишина, что необычно. У мамы всегда что-нибудь играет по радио, она танцует по гостиной, пока Руфус, наш джек-рассел-терьер, косится на неё из своей корзины с осуждающим видом.

Сегодня нет ни музыки, ни этого собачьего взгляда, потому что Руфус скончался на Рождество. Мне следовало вернуться домой на праздники, но вместо этого я провела их с Такером и его семьей, сидя за большим столом в ещё более роскошной столовой, притворяясь кем-то, кем я не была.

Я никогда не вписывалась в его жизнь – девчонка из Бруклина, из рабочей семьи. Сколько бы раз я ни пыталась доказать, что я с Такером из-за него самого, а не из-за его денег или связей, мои слова всегда оставались неуслышанными.

– Видеть тебя такой расстроенной разбивает мне сердце, – прядь моих волнистых рыжих волос за ухо и берёт мою руку в свою. – Но твоё молчание разрывает меня на части, – признается она. – Поговори со мной, Билли. Я хочу поддержать тебя в этом, но я не смогу помочь, если ты меня не впустишь. Вы с Такером официально расстались?

Я качаю головой. Это не ответ на её вопрос, скорее признак замешательства.

– Я не знаю. После того, как я сказала ему, что беру академ и возвращаюсь домой, он сказал мне, что это к лучшему, и прекратил разговор.