— О том, как я буду объяснять своему редактору, почему иду на президентский благотворительный прием в качестве твоей спутницы, а не освещаю его объективно.

Он натянуто улыбается.

— Скажи им, что это журналистика погружения. Глубокое внедрение. Попытка прочувствовать историю изнутри.

— Так вот что это такое?

— Я не знаю, что это. — Его голос теперь звучит тише, в нем больше нет ни следа флирта. Он слегка наклоняется ко мне, его пристальный взгляд пригвождает меня к месту, и мне кажется, что я не могу дышать. — А ты знаешь?

Вопрос повисает между нами, тяжелый от всего того, что остается невысказанным. Я смотрю на него — на этого человека, который заставляет меня чувствовать то, что я пятнадцать лет училась подавлять, — и чувствую, как дрожат мои тщательно выстроенные стены.

— Нет, — признаюсь я. — Не знаю.

В его лице что-то мелькает. Облегчение, возможно, или узнавание. Словно он потерян так же, как и я, и так же напуган тем, что назревает между нами.

Потому что между нами ведь что-то происходит, не так ли?

Или это только у меня в голове?

Боже, пожалуйста, пусть это будет только в моей голове. Так было бы гораздо проще.

Словно услышав мои мысли, он протягивает руку и берет мою ладонь в свою.

От этого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд: его ладонь, теплая и грубая, прижимается к моей, а пальцы переплетаются с моими с нежностью, которая кажется невозможной для существа такой силы. Он ничего не говорит. Он просто держит меня за руку в темноте, пока город мерцает огнями, а Дэнни ведет нас навстречу тому, что готовит этот вечер.

«Это ни к чему хорошему не приведет, Мия», — говорю я себе. «Отпусти его руку. Ему не следует держать тебя за руку по целому ряду причин, и ни одна из них не сулит ничего доброго».

И все же я не могу.

Не хочу.

Когда в последний раз кто-то, черт возьми, просто держал меня за руку?

Метрополитен-музей вырастает перед нами, словно храм богатства и власти, его величественный фасад ярко освещен на фоне ночного неба. Красная ковровая дорожка стекает по ступеням, точно кровь, в окружении фотографов, охраны и тех самых бархатных канатов, что отделяют значимых людей от невидимок.

У меня всё сжимается внутри, когда Дэнни опускает «Меридиан», плавно приземляя его у обочины. Сквозь тонированные стекла я вижу «строй», через который нам придется пройти: вспышки камер, крики репортеров, сотни глаз, готовых зафиксировать каждое наше движение.

— Готова? — спрашивает Авангард.

— Черта с два, — выдыхаю я, чувствуя, как учащается пульс. Байо наверняка это фиксирует и гадает, что происходит.

— Хорошо. Я тоже, — он один раз сжимает мою ладонь и отпускает ее. — Держись рядом, дорогая.

«Дорогая». Если бы я так не нервничала, я бы растаяла от этого его образа «бывалого ковбоя», который внезапно проступил в нем.

Дэнни открывает дверь, и Авангард выходит первым, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Шум толпы нарастает — приветственные крики, визги, его имя выкрикивают со всех сторон. Он оборачивается и протягивает мне руку; я принимаю её, позволяя ему помочь мне выйти из машины с грацией, которой на самом деле не чувствую, стараясь плотно держать колени вместе, чтобы не выставить себя в непристойном виде.

Холодный воздух мгновенно ударяет по обнаженной коже — колкий и резкий, он вызывает мурашки на руках и спине. Я вздрагиваю как раз в тот момент, когда взрываются вспышки камер, и внезапно перестаю чувствовать что-либо, кроме слепящей атаки — вспышка за вспышкой.

— Авангард! Сюда!

— Кто эта женщина?

— Это ваша девушка?

— Это та самая журналистка?

— Улыбнитесь нам!

Рука Авангарда ложится на мою поясницу — теплая ладонь к обнаженной коже, сильные пальцы властно прижаты к позвоночнику, — и это прикосновение становится моей опорой. От его руки исходит жар, прогоняющий холод и заставляющий меня остро чувствовать каждый дюйм его кожи.

— Просто продолжай идти, — шепчет он, склонившись к моему уху. — Не смотри на них. Смотри на меня.

Я поднимаю на него взгляд.

Эти васильково-синие глаза, спокойные и уверенные, прикованы к моему лицу, словно я — единственный человек в мире, словно кричащей толпы, вспышек камер и хаоса вокруг просто не существует.

— Вот так, — тихо произносит он. — Именно так. Смотри под ноги.

Мы вместе идем по красной дорожке, и его рука ни на секунду не покидает моей спины. Я чувствую исходящее от него тепло сквозь тонкое платье, вдыхаю его парфюм — кедр, сандал и что-то еще более мужественное — при каждом вдохе. Шелк шелестит по моим бедрам при каждом шаге, и я отчетливо осознаю, какую картину мы собой представляем. Золотой мальчик Америки и девушка в красном.

Если бы они только знали, кто я на самом деле, что Мии Бакстер не существует, и всё это — лишь грандиозная ложь…

Внутри торжество напоминает лихорадочный сон о богатстве и власти.