— Потрясающий сэндвич с сыром, — замечает она с усмешкой. Она следует за мной и прислоняется к стойке, скрестив руки. — Супергерой Америки, бог домашнего очага.

— Не суди, пока не попробуешь, дорогая, — я достаю хлеб, масло, сыр, майонез и банку маринованных халапеньо, которую держу в глубине холодильника. — Это мой фирменный рецепт. Секретный семейный.

— У твоей семьи был секретный рецепт сэндвичей с сыром?

— Ну, у меня был. Секретный рецепт всего, — я начинаю намазывать масло на хлеб, и привычные движения как-то успокаивают что-то внутри груди. — Когда ты беден, учишься выжимать из еды максимум. Моя мама не особо умела готовить, даже когда была трезвой, а это случалось нечасто, так что мне приходилось разбираться самому.

Мия на мгновение замолкает. Когда я поднимаю глаза, она смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать.

— Значит, ты готовил для Эммы.

— Да, — произносить её имя по-прежнему тяжело, но теперь уже лучше. — Она обожала сэндвич с сыром. Любила есть его с томатным супом, но мы не всегда могли позволить себе и то и другое, так что иногда обходились просто сэндвичем. Зато у нас всегда росли халапеньо в огороде, а сыр стоил дёшево. А на десерт…

Я замолкаю — воспоминание застаёт меня врасплох. Эмма за кухонным столом, ей пять лет, она болтает ногами, потому что они ещё не достают до пола, а лицо светится, когда я ставлю перед ней тарелку.

— Тост с корицей, — заканчиваю я, возвращаясь в настоящее. — Хлеб с маслом, посыпанный корицей и сахаром. Быстро, дёшево и просто. Она считала это лучшей едой на свете.

— Как мило.

— Да, мило. Но тогда это было выживание, — я выкладываю на сыр больше халапеньо, чем обычно, хочу проверить, выдержит ли она остроту. — Мама в это время обычно спала на диване или в спальне. Папа был бог знает где — наверное, в сарае или просто скитался где-то, не желая возвращаться домой. А Эмма была голодна, так что я готовил.

Я прижимаю половинки сэндвича друг к другу и кладу его на раскалённую сковороду. Масло шипит, а запах расплавленного сыра наполняет кухню.

— Сколько тебе было лет? — тихо спрашивает Мия.

— Когда я начал готовить? Восемь, может, девять. К десяти у меня уже был целый сборник рецептов: сэндвич с сыром, яичница, макароны с сыром из коробки, если мы решали побаловать себя. И куча домашнего острого соуса к этому всему, — я переворачиваю сэндвич, проверяя, достаточно ли золотистая корочка снизу. — Эмма всегда говорила, что мне нужно открыть ресторан. «Закусочная Нейта». Она всё продумала: меню, оформление, место, где он будет находиться.

— И где же? — спрашивает она, запивая таблетку от непереносимости лактозы минеральной водой из бутылки, которую я для неё открыл.

— На Главной улице в Ливингстоне, прямо рядом с хозяйственным магазином, — я невольно улыбаюсь. Ностальгия порой действует как наркотик. — Она говорила, что он должен быть в таком месте, куда люди могут дойти пешком, потому что не у всех есть машины. Она всегда думала о таких вещах. О других людях. О планете.

Сэндвич готов. Я перекладываю его на тарелку, разрезаю по диагонали — единственно верный способ — и пододвигаю к ней через стойку.

— Ешь, — говорю я. — А потом скажи, что я не кулинарный гений.

Она берёт половину сэндвича и откусывает. Глаза тут же расширяются, и я наблюдаю, как она жуёт, ожидая, когда даст о себе знать халапеньо.

Вот оно.

— О боже мой, — говорит она, обмахивая рот рукой. — Это…

— Слишком остро?

— Нет, — она откусывает ещё раз, на этот раз побольше. — Невероятно. Что это вообще такое?

Я стараюсь не улыбаться слишком самодовольно.

— Говорил же. Секретный семейный рецепт.

— Не может быть, чтобы это был просто сэндвич, — она уже почти съела первый тост, и от этого зрелища что-то тёплое разливается у меня в груди. — В чём твой секрет?

— Снаружи — масло, внутри — майонез. И халапеньо должны быть маринованными, а не свежими. Свежие слишком острые. Маринованные более мягкие и с легкой сладостью.

— Майонез внутри, — повторяет она. — Это отвратительно и гениально.

— История моей жизни.

Она доедает первую половину и тянется за второй, а я вдруг понимаю, что просто стою и смотрю, как она ест, — прямо как какой-то маньяк. Я делаю себе ещё один сэндвич — скорее чтобы занять руки, чем из-за голода. Эта домашняя обстановка — мы вдвоем на моей кухне, солнечный свет, льющийся из окон, запах масла и сыра — кажется опасной, как будто я могу к этому привыкнуть.

А этого допустить нельзя.

— Итак, — говорит Мия, слизывая сыр с большого пальца таким движением, от которого у меня дергается член, — продолжим интервью? Или ты собираешься кормить меня, пока я не забуду, зачем сюда пришла?

— Собственно, в этом и был план. Смерть от тоста с сыром. Очень медленная, очень вкусная.

— Мрачновато. Мне нравится, — она достаёт планшет и кладёт его на стойку, касаясь экрана, чтобы открыть свои заметки. — На чём мы остановились? Кажется, ты как раз собирался рассказать мне все свои самые глубокие и тёмные секреты.