Парагон никак не реагирует на мое присутствие. Он не поворачивает головы, не предлагает приветствия, не делает ни одной из тех мелких человеческих вещей, которые люди совершают, стоя рядом с кем-то. Он просто замер — идеально неподвижно.

Словно оружие, ждущее команды к применению.

— Авангард, — произносит он наконец. Голос, доносящийся из-под шлема Парагона, модулирован, лишен пола и каких-либо признаков индивидуальности. — Я с нетерпением жду начала нашей совместной работы.

Слова правильные, но интонация мертвая.

— Взаимно, — удается соврать мне.

Джулия встает между нами, и я вижу, как преображается её лицо, когда она смотрит на Парагона. В её взгляде есть то, что я видел и раньше — этот собственнический блеск, гордость обладания, жадность, составляющая её суть. Но сейчас всё иначе. По крайней мере, не так, как она смотрит на меня теперь.

Она смотрит на него так, как когда-то смотрела на меня.

— Разве он не великолепен? — шепчет она так тихо, что слышу только я, хотя не сомневаюсь: Парагон тоже это улавливает. — Два года разработок. Наша самая совершенная работа на сегодняшний день.

«Наша самая совершенная работа». Я едва не фыркаю. Словно мы изделия, сошедшие с конвейера.

— Почему мы не встретились раньше? — спрашиваю я. — Если мы должны быть напарниками…

— Подготовка Парагона требовала изоляции и полной сосредоточенности. — Рука Джулии на мгновение ложится на бронированное плечо Парагона — жест почти материнской гордости. — Совсем как у тебя в свое время, помнишь? Но теперь, когда программа завершена, вы будете работать вместе на постоянной основе. Он будет там, где не сможешь быть ты. Величайшее достояние Америки и наш новый героический дуэт.

Я смотрю на шлем Парагона — этот гладкий, безликий, выкрашенный в черный в духе Дарта Вейдера кусок пластика — и пытаюсь представить лицо под ним. Человека. Историю. Хоть что-то.

По какой-то причине воображение рисует лишь пустоту.

— Этот шлем вообще снимается?

Улыбка Джулии становится чуть напряженнее, почти незаметно.

— Личность Парагона засекречена. В целях безопасности.

Ага…

— Даже от меня?

— Особенно от тебя, — говорит она легко, как бы в шутку, но в её голосе чувствуется строгость. — Некоторые секреты выше твоих полномочий, Авангард. Даже сейчас.

Прежде чем я успеваю настоять на своем, Марш вызывает нас вперед для демонстрации. Главное событие. Причина, по которой тысячи людей набились на эту площадь в пятницу днем.

Гонка.

Голографические дисплеи меняются, показывая маршрут: круг через Манхэттен, вокруг Статуи Свободы, вверх по Гудзону и обратно. Тот, кто первым коснется этой сцены, победил.

Просто и в то же время глупо. Именно то зрелище, которое обеспечивает отличную картинку для ТВ и радует клиентов. Я сказал «клиентов»? Я имел в виду граждан.

Бросаю взгляд на сектор прессы. Мия наблюдает, её стилус замер над планшетом.

Хорошо.

— На старт! — объявляет Марш.

Я принимаю стартовую стойку, чувствуя знакомый гул силы, нарастающий в самой глубине моего существа. Рядом со мной Парагон зеркально повторяет позу с пугающей точностью.

— Внимание!

Толпа затаила дыхание. Я слышу их сердцебиение — тысячи ритмичных ударов, настоящий гром предвкушения.

Я еще раз встречаюсь взглядом с Мией.

Смотри.

— Марш!

Я пулей взмываю в небо.

Гравитационные ямы, вживленные в мои кости, реагируют мгновенно — это такие микроскопические генераторы, пронизывающие мой скелет, подчиняют само пространство моей воле. Я не столько лечу, сколько падаю вверх, манипулируя силами, которые приковывают всё остальное к Земле. Это страннейшее ощущение, к которому я так и не привык окончательно: постоянный пересчет «верха» и «низа», осознание того, что я не нарушаю законы физики, а переписываю их в реальном времени. Управление гравитацией и локальное искривление пространства-времени были одними из тех открытий Мрачного десятилетия, что изменили мир к лучшему. По крайней мере, в основном к лучшему.

Город внизу превращается в размытое пятно, когда я прибавляю скорость. Здания становятся полосами из стекла и стали, толпа сжимается в пеструю массу шума и красок. Ветер рвет мой костюм, и я жму сильнее, быстрее, чувствуя, как атмосфера обжигает кожу.

Вот для чего я был создан. Не для речей. Не для продажи сувениров. А для этого — первобытной, чистой радости полета, мощи, осознания того, что ты больше, чем просто человек. Что ты — супергерой.

Но радость моя недолговечна.

Парагон рядом со мной.

Нет — не просто рядом. Он не отстает. Идет вровень. Каждое моё движение, каждый рывок скорости Парагон зеркально повторяет с идеальной точностью. Мы идем ноздря в ноздрю, огибая Финансовый квартал, проносимся мимо Статуи Свободы так близко, что туристы вскрикивают, и резко закладываем вираж над Гудзоном, под которым бурлит вода.

Я выжимаю из себя всё больше и больше, до скрежета зубов.

Но Парагон держит темп.