— Всего глоток, — говорю я, пододвигая бокал ещё на дюйм; я чувствую, что это своего рода вызов. — Ну же.

В её глазах что-то мелькает. Страх?

— Я простудилась, — протестует она. — То есть, боюсь, что заболеваю. Не хочу заражать тебя своими микробами. Представляешь, что будет?

— Не волнуйся. У меня не бывает простуд. Я вообще не болею. Это одно из многих преимуществ того, что моё тело генетически модифицировано.

Она смотрит на меня какое-то время, и я хоть убей не могу понять, в чём её проблема. Возможно, она из тех гермофобов, что помешаны на чистоте. Впрочем, винить её трудно, учитывая, сколько вирусов и пандемий гуляло по миру за последние пару десятилетий.

Затем она тянется к подставке и достаёт новую соломинку.

— Всего глоток, — произносит она, вставляя её в бокал и лишь слегка погружая в коктейль. Она одаривает меня милой улыбкой и наклоняется вперёд — теперь мы оба одновременно пьём из одного стакана.

— Чертовски трогательная хрень, — слышу я бормотание Дэнни. Обернувшись, я вижу не только его, наблюдающего за нами с сухой усмешкой, но и толпу снаружи, которая вовсю снимает нас на телефоны через стекло.

Через десять минут эти кадры будут на главных страницах всех СМИ.

Между тем Мия продолжает потягивать коктейль, а затем вынимает соломинку и перекладывает её в свой пустой бокал из-под клубничного. Значит, она и правда гермофоб. Надо запомнить.

— Твоя очередь, — говорит Мия, пододвигая мой стакан обратно, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить: у нас тут интервью, а не свидание двух озабоченных подростков. Ну, по крайней мере, один из нас точно озабочен.

— Детство, — продолжает она. — Монтана. Каким было на самом деле место, где ты вырос?

Точно. Серьёзные вещи. То, во что мне совсем не хочется лезть.

Стоило бы выдать ей одобренную прессой версию. Любящая семья, бескрайние просторы, образцовое американское воспитание — всё то, что так выигрышно смотрится в предвыборных буклетах.

Вместо этого я говорю:

— Тяжело. Чертовски тяжело. Моя мать была алкоголичкой. Она умерла, когда мне было пятнадцать.

Глаза Мии слегка округляются. Этого нет в моей официальной биографии. Там сказано, что она умерла от рака. О том, что это был рак печени, предпочли умолчать.

— Отца никогда не было рядом. Даже когда он присутствовал физически, мы его не чувствовали. Он справлялся с её проблемами тем, что просто игнорировал их, а мы с Эммой оказались между двух огней. Порой всё становилось хуже.

Я не решаюсь вдаваться в подробности.

— Насколько Эмма была младше?

— На три года. — Голос подводит меня, и я откашливаюсь. — Она была лучшей из нас. Светлой, полной надежд. Даже когда дома всё было ужасно, она не теряла этого внутреннего света. Она до конца верила, что мама любит нас, верила, что она исправится. Что у нас всё наладится — у всей семьи.

— Ты её защищал, — констатирует она.

— Пытался. Но меня хватило ненадолго. Со временем я уже не мог постоянно быть рядом.

Это признание повисает между нами — оно честнее всего, что я произносил за последние годы. Не знаю, почему я рассказываю ей это, не знаю, почему её едва заметный понимающий кивок вызывает у меня желание выложить всё остальное.

— Кое-что из этого тоже стоит оставить не для печати, — тихо произносит Мия. — Насчёт твоей матери. Я не упомяну об этом, если ты сам не разрешишь.

— Почему?

— Потому что есть вещи, которые не предназначены для широкой публики. — Она не отводит взгляда. — Потому что ты доверил мне это, и я чувствую, что должна оберегать твою тайну так же, как ты когда-то оберегал свою сестру.

Я отвожу взгляд, чувствуя слишком многое одновременно, смотрю в окна. Толпа сгустилась, повсюду телефоны, лица прижаты к стеклу. Завтра будут заголовки, догадки о Мие: журналистка ли она на самом деле, или это прикрытие для девушки, с которой я встречаюсь, и так далее.

— Думаю, нам, пожалуй, стоит закончить, — говорит Мия, глядя в окно. — Вашей пиар-команде предстоит немало работы, чтобы всё это распутать.

Я откидываюсь назад на диване, наблюдая, как она собирает свои вещи.

— Это было… приятно. Лучше, чем просто приятно. Несмотря на то, что разговор стал довольно личным, я не помню, когда в последний раз вел настоящую беседу. И уж точно не с обычным человеком.

— Так и было?

— А разве нет? Ведь в конце концов, это совсем не походило на интервью.

Это было похоже на общую исповедь.

Она замолкает, держа диктофон в руке.

— Да, — произносит она наконец. — Пожалуй, так и было.

Мне хочется попросить её остаться, хочется растянуть этот момент, удержать её здесь, в этом липком от грязи кафе, с толпой, прижимающейся к окнам, и Дэнни, который делает вид, что не смотрит, стоя на посту у двери. Мне хочется того, чего мне не следует желать.

И мне страшно. Страшно, что я не смогу себе отказать.

Опасно. Это опасно. Ты знаешь, что может случиться.