— Вижу, у вас ещё много вопросов, — замечает он.

— Я была бы никудышным журналистом, если бы их не было. К этому вам лучше привыкнуть.

— Задавайте их. Настоящие. Те, что вы сдерживали, пока они были в комнате.

Я колеблюсь. Это возможность — настоящий шанс, о котором мечтают оперативники, — но одновременно и потенциальная ловушка. Это тест, насколько далеко я зайду, и чего на самом деле добиваюсь.

Чёрт с ним. Смелым сопутствует удача, и всё такое.

— Стена Памяти, — говорю я. — Вчера. Все эти имена, высеченные в граните, люди, погибшие в центрах временного содержания, во время рейдов, на улицах. Вы стояли там с опущенной головой, пока толпа оплакивала жестокость, охватившую вашу страну больше чем на десятилетие, осмелюсь сказать, на века, если спросить определённые группы населения. Каково это было для вас?

Он хмурится, с трудом сглатывает:

— Для любого военного это всегда тяжело — давать присягу защищать страну, которая не защищает собственных граждан. В некоторых случаях — оборачивается против них.

— Вас это беспокоит? Работать с ними?

— Правительство изменилось. Президент Васкес…

— Наверняка тоже заключает свои сделки. Откровенно говоря, я не думаю, что каким-либо политикам можно доверять, даже тем, кто выводит население из тьмы, — я наклоняюсь вперёд. — Но я не спрашиваю о политике. Я спрашиваю о вас. Как совместить то, кем вы стали, с вашим прошлым? Вы же из мрачного десятилетия.

Долгое мгновение он просто смотрит на меня, что-то взвешивая.

— Никак, — наконец отвечает он. — Я просто выполняю свою работу. Спасаю тех, кого могу. Стараюсь не слишком глубоко задумываться об остальном, — мышца дёргается на его челюсти. — Так проще. Или, по крайней мере, должно быть проще.

— И так ли это?

— Нет, — резко отвечает он. — Нет, не проще, — он выдыхает, и звук этот почти похож на невесёлый смешок. — Хотите знать правду? В нашей стране, а может, и в вашей тоже, армия пользуется людьми. Конечно, есть солдаты, которые понимали, во что ввязываются, и я не говорю, что армия не нужна. Это было бы наивно. Но обычно это ребята, которым нужны деньги на колледж, кто хочет сбежать из городка, который их душит, из семьи, которая причиняет им боль, те, кто искренне верит, что смогут что-то изменить. Вам продают мечту. Братство. Шанс стать частью чего-то большего, — его голос становится жёстче. — Я купился на всё это. После смерти матери я был зол на весь мир и отчаянно искал, во что бы верить, за что зацепиться. Они дали мне флаг и поставили задачу, а я не задавал лишних вопросов, пока не стало слишком поздно. Я хотел защищать людей в своей стране, но оказалось, что занимался совсем другим.

Он замолкает на мгновение.

— Но стать этим… героем — для меня это было словно спасательный круг. Способ взять всё, что я сделал, всё, во что меня превратили, и придать этому какой-то смысл. На самом деле защищать людей, а не… — он замолкает. — И до сих пор не знаю: то ли это искупление, то ли просто более красивая ложь, которую я внушаю сам себе.

Мне следовало бы всё это записать, но я поражена его открытостью и искренностью — тем, как он выкладывает всё начистоту.

— То есть вы видите себя как свет, рождённый во тьме?

— Я вижу себя просто парнем, который хочет сделать мир лучше, — отвечает он.

Я едва не смеюсь над этими словами, но вижу, что он по-прежнему искренен. В нём действительно есть эта наивная, стопроцентно американская черта — простая, как яблочный пирог.

— Знаю, звучит наигранно, — добавляет он, заметив моё выражение лица. — Но это правда. Надеюсь, этой правды вам достаточно.

— Поглядим, — отвечаю я, стараясь не поддаваться его обаянию. — Я намерена показать настоящего вас — кем бы вы ни были.

— Другого я и не ждал, — он наклоняет голову, снова изучая меня этим тревожащим пристальным взглядом своих голубых глаз. — Знаете, вы не такая, как я думал, мисс Бакстер.

Я стараюсь не дать этим словам вскружить мне голову.

— Прошу вас. Просто Мия, — я делаю паузу, по привычке прикусывая губу. — А что вы думали обо мне?

— Откровенно говоря, я ждал кого-то более покладистого. Ту, кто будет довольна заготовленными ответами для прессы. Я думал, та женщина в Лондоне — это просто роль, которую она играла.

— М-м, нет, — качаю я головой. — Я и правда редко чем-либо довольна.

Его взгляд на мгновение словно темнеет.

— Значит, нас таких двое, — произносит он.

Дверь открывается, и появляется Тайлер с подносом кофе для нас. По его лицу видно, что Рэйчел послала его прервать то, что здесь происходило. За ним входят Рэйчел и Джейсон с планшетами в руках, с профессиональными улыбками на лицах.

Краткий, но личный момент, который мы разделили, рассыпается вдребезги. Мы снова — журналистка и объект интервью, одобренные кураторами, и всё строго на записи.