— Потому что, — она встречается со мной взглядом, и в её выражении есть что-то серьёзное. — Потому что подвергла бы тебя риску. И я не могла этого сделать. Потому что даже после всего, я не смогла предать тебя. Я уже столько раз тебя предала.

Слова повисают между нами.

«Она врёт», — шепчет холодный голос. «Это очередная манипуляция».

Но я так не думаю.

Я думаю, что впервые с начала этого кошмара она говорит мне правду.

По крайней мере, это то, во что я отчаянно хочу верить.

— Это чертовски странно, — тихо говорю я.

— Знаю.

— Тебя послали сюда, чтобы оценить, нужно ли меня устранить. И ты даже не смогла сообщить, что я спас тебе жизнь?

— Всё было не так. Если бы я сказала им, что думаю, будто ты спас меня на складе, тогда…

— Тогда что?

— Тогда моё прикрытие снова было бы раскрыто. Это означало бы, что ты узнал правду о том, кто я на самом деле, а значит, с тобой нужно было бы… разобраться. Никаких свидетелей не должно быть, тем более в лице американского супергероя.

— Это пиздец какой-то.

— Знаю.

Значит, она заботилась. Значит, не всё было фальшивкой. Значит, хотя что-то между нами было настоящим. Но где же триумф в этом? Где оправдание? Всё, что я чувствую — это усталость. Гнев. Мне так чертовски одиноко, что я едва могу дышать. Потому что даже если бы она была честна со мной, даже если бы у нее были ко мне чувства, мы никогда не сможем вернуться к тому, что было. Эта дверь захлопнулась, как тюремная решетка.

— Ты мне снишься, — слышу я себя. — Каждую ночь. Монтана, то, как ты смотрела на меня, будто я чего-то стою. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, кто ты, и хочу… — я останавливаюсь. Мои руки дрожат. — Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать. И я не знаю, что хуже. Оба варианта — это пули, заряженные болью.

Её рука касается моего предплечья.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Нейт.

— Пожалуйста, — мой голос ломается. — Не произноси моё имя так. Я даже не знаю, кто ты на самом деле. И всё между нами было фальшью.

— Я же говорила тебе. Не всё.

— Говорила. Но как я должен в это верить сейчас?

Она приближается. Достаточно близко, чтобы я мог почувствовать запах мыла после душа, ощутить тепло её тела через тонкий хлопок рубашки.

— Ты не должен, — тихо говорит она. — Ты не должен верить ни единому моему слову. Это разумно. Так и надо. Это то, чему тебя учили. — Её рука скользит вверх по моей руке, через плечо, останавливаясь у моей челюсти. — Но с каких пор мы оба поступали разумно?

Я с трудом сглатываю.

— Это плохая идея, — мне удаётся произнести, но я не отстраняюсь от её прикосновения. Скорее наоборот, я наклоняюсь к нему.

— Худшая, — её слова нежны.

— Ты моя пленница.

— Я в курсе.

— Я должен ненавидеть тебя.

— Так ты ненавидишь?

Вопрос повисает в воздухе между нами.

Я не отвечаю словами.

Я целую её так, будто пытаюсь наказать за каждую ложь.

Мои руки сжимают её волосы, и я притягиваю её губы к своим без всякой нежности, которую проявлял раньше.

Она ахает, и этот звук идёт прямо к моему члену.

— Это ничего не значит, — рычу я у её рта.

— Я знаю.

— И это не значит, что я прощаю тебя.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом, и то, что я вижу в них, заставляет мою грудь сжиматься. Я не вижу страха, и нет никакого расчёта. Только жар, голод и что-то сырое, открытое и обнажённое.

— Я не прошу тебя простить меня, — говорит она. — Я прошу тебя трахнуть меня.

Боже.

Я толкаю её обратно на матрас и оказываюсь сверху, прижимая её. Она выглядит такой изящной и маленькой подо мной, но теперь я знаю правду — она совсем не такая.

— Это то, чего ты хочешь? — я тяну футболку вверх по её бёдрам, мои руки грубо касаются её кожи. — Ты хочешь трахнуть человека, который держит тебя в плену? Того самого человека, которого ты так легко предала, человека, который может убить тебя голыми руками?

— Да. — Без колебаний. Без дрожи. Только этот устойчивый взгляд и быстрое поднятие и опускание её груди. — Боже помоги мне, да.

Я стягиваю футболку через её голову, и она полностью обнажена. Её тело одновременно знакомо и чуждо — я знаю каждую веснушку на её загорелой коже, но теперь я вижу её по-другому. Не как женщину, которую я любил, а как оружие, которым её обучали быть.

От обоих версий у меня член твердеет сильнее.

— Повернись.

Она подчиняется, и я прижимаю её лицом в матрас, положив руку на заднюю часть её шеи, удерживая её. Она могла бы сопротивляться — я видел, как она сражается, видел, на что она способна — но не делает этого. Она просто лежит, тяжело дыша, и ждёт.

Может быть, даже доверяет.

Но дело не в доверии. Дело во власти. В контроле. В том, чтобы вернуть то, что она у меня украла.

Одной рукой я снимаю с себя одежду, а другой продолжаю удерживать Мию за шею, не давая пошевелиться. Когда я заканчиваю, провожу другой рукой по её спине, по ягодицам, потом между ними, раздвигая их.