«Хорошо. У тебя есть свои дела».

Я готовлю завтрак. Яйца, тосты, фрукты. Достаточно на двоих.

Когда я открываю её дверь, она уже не спит, сидит на краю кровати в моей слишком большой одежде, наблюдая за мной этими большими тёмными глазами, которые видят слишком много.

Которые всегда видели слишком много.

— Завтрак, — говорю я, ставя поднос на комод.

Она не двигается, даже не смотрит на еду.

— Тебе нужно поесть, — говорю я, надеясь, что она не начнёт снова эту ерунду с голодовкой.

— Зачем? Чтобы быть достаточно здоровой для того, что ты запланировал?

— Чтобы не вырубиться к чёртовой матери, пока я пытаюсь с тобой поговорить.

Её губы кривятся.

— Это то, чем мы занимаемся? Разговариваем?

Я скрещиваю руки и прислоняюсь к стене, держа дистанцию между нами.

— Ты могла бы облегчить себе задачу.

— Я могла бы, но не буду.

— Почему? — практически рычу я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Какой смысл? Твоя легенда раскрыта. Твоя команда знает, что ты скомпрометирована. Какая бы миссия у тебя ни была — она закончена. Так почему бы просто не рассказать мне?

Она наклоняет голову, изучая меня, словно я — головоломка, которую она пытается разгадать.

— А ты бы рассказал? На моём месте? Предал бы всех, с кем когда-либо работал, только потому, что какой-то мужик, с которым ты переспала, вежливо попросил?

«Какой-то мужик».

Стоп.

Эти слова вонзаются в меня, как нож между рёбер.

— Так вот кем я был для тебя? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Просто каким-то мужиком, с которым ты переспала?

Она смотрит на меня несколько мгновений, в её глазах столько всего плавает, как рыбы в тёмном пруду.

— Нет, — тихо говорит она. — Не только.

— Тогда кем…

— Это не имеет значения, — она отводит взгляд. — Теперь ничто не имеет значения.

Я хочу схватить её, встряхнуть, заставить посмотреть на меня и сказать правду — о её миссии, о её чувствах, о чём угодно. Но я знаю, что это не сработает. Её обучали противостоять допросам. Интересно, сколько раз она оказывалась в такой ситуации, были ли её похитители хуже меня, причиняли ли они ей боль и…

Я останавливаю себя от этих мыслей. Сейчас не время усложнять ситуацию ещё больше.

Тем не менее, давлением её не сломить.

Поэтому придётся попробовать что-то другое.

— Ешь, — говорю я снова, отходя от стены. — Я вернусь через час.

— Для чего?

Останавливаюсь у двери.

— Чтобы попробовать снова, маленькая убийца.

Второй допрос проходит хуже первого.

Я задаю вопросы. Она не даёт мне ничего. Ни слова, ни намёка, ни единой чёртовой подсказки, которую я мог бы использовать.

Это невероятно бесит.

И в каком-то извращённом смысле впечатляет.

— У тебя хорошо получается, — говорю я, расхаживая перед ней, пока она сидит на кровати с прямой спиной и пустым выражением лица. — Молчание. Сопротивление. Они хорошо тебя обучили.

Ничего.

— Чему вообще учат в шпионской школе? Ты ведь там училась, верно? В «Рукерии»? Как Джеймс Бонд? Учат противостоять пыткам? Держать рот на замке, несмотря ни на что? — я делаю паузу. — Должен сказать, в этом плане мы не так уж сильно отличаемся. В школе «зелёных беретов» тоже учат сопротивляться. Так что я точно знаю, что нужно сделать, чтобы тебя сломить.

Всё ещё ничего.

— Или, может, всё проще, — я останавливаюсь перед ней, достаточно близко, чтобы ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Может, тебе просто насрать. Может, я вообще ничего для тебя не значил, так что я ничем не смогу тебе угрожать, чтобы…

— Прекрати.

Это слово — едва слышный шёпот, но оно разрезает мой монолог, как лезвие.

— Прекратить что?

— Прекрати пытаться убедить себя, что мне было насрать, — её голос ровный, но теперь я вижу трещины. Напряжение вокруг глаз, тик челюсти. — Ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь это. В глубине души знаешь.

— Я больше ничего не знаю. — Я приседаю, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы видеть пульс на её горле. — В этом-то и проблема, Мия. Ты сделала так, что я не могу доверять ни одному своему воспоминанию о тебе. Каждая улыбка, каждое прикосновение, каждое чёртово «я вижу тебя, Нейт» — как я могу знать, было ли хоть что-то из этого настоящим?

— Никак, — её глаза теперь слишком яркие. — Никак. В этом и был смысл. Именно этому меня учили. Заставить тебя доверять мне. Заставить открыться. И ты открылся, а я… — она замолкает, тяжело сглатывает. — Я выполнила свою работу.

— Свою работу, — издаю горький смешок. — Верно. Твоей работой было спать со мной и писать отчёты. Твоей работой было целовать меня и говорить, что я тот, кто тебе небезразличен, пока ты просчитывала, как лучше меня прикончить, как какого-то пса.

— Я не…