Мы вошли в его курительную комнату, и она пришлась мне куда больше по вкусу. Запах изменился — табак и кожа, насыщенные, землистые. Стены, обшитые тёмным деревом, мягко светились в приглушённом свете ламп. Вокруг камина стояли кожаные кресла, по бокам от них — резные столики с сигарами, хрустальными пепельницами и дорогими принадлежностями для курения. Обстановка была мужественной и изысканной — картины с гончими посреди охоты, всадниками, несущимися сквозь туман и кровь.

Малик жестом указал на одно из глубоких кожаных кресел.

Я сел, погрузившись в примятую подушку, а он с неторопливой грацией пересёк комнату. Из стоявшего в углу хьюмидора8, отделанного изнутри испанским кедром, он достал коробку своих лучших сигар — выдержанных, скрученных вручную и до неприличия дорогих. И протянул её мне.

Я тщательно выбрал одну, поднёс к носу и вдохнул насыщенный аромат табака и гвоздики. Землистый, ненавязчивый и опасный.

Малик сделал то же самое, привычным движением выбрав сигару, после чего устроился в кресле напротив меня.

— Закурим, пожалуй? — произнёс он, чиркнув деревянной спичкой о бок коробка. Вспыхнул язычок пламени.

Я повторил за ним, поднёс огонь к кончику сигары и осторожно затянулся, пока она не начала тлеть. Курительную комнату наполнил запах горящего табака, дым змеями вился вокруг нас, окутывая всё знакомой и в то же время непривычной дымкой.

Некоторое время мы курили молча — два хищника в одном логове, притворяющиеся, будто между ними царит мир.

Наконец Малик нарушил тишину.

— Итак… о чём ты хотел поговорить?

Я стряхнул пепел в пепельницу, наблюдая, как дым лениво поднимается вверх.

— Я знаю тебя с самого момента твоего появления, разве нет? — произнёс я, встретившись с ним взглядом через всю комнату.

Вопрос был риторическим, но он всё равно кивнул.

— Я тебя сформировал, — продолжил я. — Взял дикого убийцу, который убивал без разбора, и превратил в утончённого палача. Ценителя смерти.

— И это правда. — Он выдохнул, и из приоткрытых губ в воздух потянулся дым. — Во многом тем, кто я есть, я обязан тебе.

— Тогда скажи мне, — тихо произнёс я, вновь поднося сигару к губам, — почему теперь, после всего, ты ищешь способ излечиться от тьмы? Я сбил тебя с пути? В чём-то тебя подвёл?

— Вовсе нет, — ответил Малик, непринуждённо закинув ногу на ногу. Его улыбка была натянутой, сдержанной — слишком безупречной. — Но мы с Лейлой…

Вот оно.

Это проклятое имя.

— …обнаружили нечто невероятное. Изначальные кинжалы. Первую пару — Солнца и Луны. Не копии. Не легенды. Клинки, рождённые из самой тьмы.

Он слегка наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало благоговение.

— Ты можешь представить, что значит обладать такими реликвиями? Владеть подобной силой?

Но я перестал слушать после слов «мы с Лейлой».

Они жужжали в ушах, словно оса, запертая под стеклянным колпаком.

Я так и знал.

Она была гнилью, разъедавшей его корни. Мягкость в его глазах, нежность, таившаяся в уголках губ, — это была уже не тьма. Это была надежда. И у этой надежды было имя.

Лейла.

Она отравляла его, разрушала то, кем он был.

Я крепко стиснул зубами кончик сигары. Табак стал горьким на языке, едким, словно пепел.

— Значит, — холодно произнёс я, — это была не твоя идея… она принадлежала Лейле?

Малик нахмурился, складки у его рта стали глубже.

— Мы пришли к этому в результате наших исследований, — тщательно подбирая слова, ответил он. — Лейла знает, как несчастен я из-за того, что я… такой. — Он замешкался. — Разве тебе никогда не хотелось стать нормальным, Бальтазар? Перестать убивать только ради того, чтобы оставаться в живых? Лейла верит, что кинжалы Солнца и Луны — это решение.

Я рассмеялся резким, безрадостным смехом. Пренебрежительно махнул рукой, разгоняя клубившийся в воздухе дым.

— Ты сам себя слышишь? Цепляешься за сказки, будто пара заколдованных клинков способна перечеркнуть столетия крови и разрушений. Это как-то по-детски.

Малик наклонился вперёд, и его глаза сияли — не безумием, а надеждой. Такой чистой надеждой, что она казалась предательством.

— По-детски, — сказал он, — притворяться, будто то, что мы делаем, не причиняет нам мучений. Нам с Лейлой сказали, что кинжалы способны заставить голод замолчать. Покончить с ним. Мы могли бы жить настоящей жизнью. Нормальной жизнью. Возможно, даже завести семьи. — На последнем слове его голос надломился.

— Разве это не звучит божественно? — прошептал он. — Разве ты этого не хочешь?

Я напрягся.

Когда-то у меня была семья. Давным-давно. Любовь. Дети. Жизнь, полная света, которая закончилась огнём и кровью. Мысль о том, чтобы построить всё это заново… скреблась в стены моего сердца где-то глубоко, в потаённом месте. Я уже познал радость от того, что растишь кого-то, — его. И теперь он хотел оставить меня ради какого-то обещанного света?

Взгляд Малика впился в мой.

— Только представь, Бальтазар. Больше не нужно питаться. Никаких теней. Никаких мучений. Только покой. Свобода.

Я вздрогнул.