"Как думаешь, он знает, что мы идем? крикнула Ищейка, перекрикивая вой ветра.

Паломник прищурился, глядя на Полумесяц, который теперь был просто огромной тенью на фоне дрейфующих облаков, если не считать вспышек молний, прочерчивающих по его бокам короткие полосы свечения. Меч издавал неприятный звон, когда он шел дальше, но голос молчал. Чем ближе они приближались к цели, тем задумчивее становился голос, словно погружался в непрошеное раздумье. Что бы ни ждало их в Полумесяце, голос явно не радовался встрече.

После долгого пути, во время которого шторм несколько раз то усиливался, то ослабевал, Жрец резко остановился на фоне высокой застывшей волны. Вспышка молнии осветила сравнительно ровный участок стекла, за которым виднелось множество человеческих фигур. Когда буря снова стихла, а тучи немного поредели, дневной свет заиграл над несколькими сотнями людей. Все они были худыми, как скелеты и в основном голыми, если не считать лохмотьев, накинутых на немногих из них. Некоторые бесцельно бродили по кругу, склонив головы, другие расхаживали взад-вперед, оживленно жестикулируя. Большинство просто стояли и смотрели на Полумесяц. Но все без исключения говорили.

"Еще упыри?" задался вопросом Книжник, оглядывая толпу.

"Упыри не разговаривают", - ответил Жрец. Его брови нахмурились в знак мрачного понимания, он снова двинулся вперед, без видимого страха приближаясь к ближайшей фигуре. Это был мужчина, высокий, с остатками некогда внушительных мышц, все еще державшихся на его костях. Он стоял на стекле обнаженным, то и дело воздевая руки к полумесяцу, и снова и снова повторял одну и ту же просьбу.

"Пожалуйста, верни мне моего сына. Пожалуйста, верни мне моего сына..."

Он не обращал внимания на Жреца, когда клирик приостановился, продолжая читать мантру, не отрывая взгляда от затененной громады Полумесяца. Жрец склонил голову в мимолетной печали, прежде чем жестом пригласить их следовать за ним, повернулся и продолжил путь. Паломник взглянул на высокого мужчину, когда проходил мимо, и увидел бородатое, широкоскулое лицо, не замечающее ничего, кроме своего бесконечного вопроса. Затем они прошли мимо женщины, молодой и частично одетой в остатки некогда красивой одежды, превратившейся в заплесневелые лохмотья. Она двигалась неровными кругами, схватившись руками за живот, а лицо исказилось уродливой гримасой, когда она заговорила сквозь стиснутые зубы.

“Мой ребенок заслуживал того, чтобы родиться. У моей сестры-сучки был ребенок. Почему моего забрали из моей утробы? Верни ее мне..."

Далее стоял молодой человек, говоривший на неизвестном Паломнику языке, но выражение его лица говорило об утраченной или безответной любви. За ним на коленях стояла старуха, ее руки были сцеплены так долго, что, казалось, слились воедино, и она умоляла о смерти любовницы, ради которой ее бросил муж. Голоса сливались воедино, превращаясь в нестройный хор отчаянных мольб, произносимых на дюжине языков. "Родовое право моего отца... Сокровище должно было принадлежать мне... Я прошу лишь о справедливости... Они называют меня безумным, сделайте меня нормальным... Заберите все воспоминания о ней..."

Жрец снова остановился, когда толпа поредела. Всего в нескольких сотнях шагов от них находился мост через ров, охраняемый большими воротами, которые подпирали две высокие колонны. Однако взгляд Жреца был прикован к лицу мужчины с длинной гривой белых волос. В отличие от всех остальных несчастных, мимо которых они проходили, этот был молчалив. Он тоже был одет, хотя его одежда была изорвана. Тем не менее Паломник узнал его поношенный плащ, идентичный тому, который носил священник.

"Прелат, - сказал молодой клирик, приветствуя молчаливого человека формальным поклоном головы. Мужчина ничего не ответил, его лицо было обращено к самой высокой из точек Полумесяца. В его глазах Паломник не увидел мании, только гнев, сдобренный глубокой, неугасимой печалью.

"Прелат, - повторил Жрец, протягивая руку, чтобы взять его за плечо. "Я должен знать, вы молились?"

Мужчина медленно моргнул глазами, прежде чем сфокусировать их на священнике. Его губы разошлись с сухим шелестом, и голос, который прозвучал, был пустым, лишенным эмоций, за исключением явной нотки горечи. "Я молился, - сказал он. "Я умолял его вернуться к тем, кто любит и поклоняется ему. Я молил о восстановлении этих земель и освобождении заблудших душ, обитающих здесь. Он... посмеялся надо мной, брат".

Старый священник снова моргнул, наклонив голову и недоверчиво нахмурив брови. "Теперь... я молю о смерти. Ты убьешь меня?"