Портал замерцал, рябь превратилась в бурлящий водоворот. Но демоны все равно продолжали прорываться.

Чувствуя, как его сердце начинает замедляться, и как тело, лишенное крови, постепенно немеет, Гайм подумал о Луизе. О ее улыбке в день их встречи. О ее доброте к его сыну. Подумал о своей ярости из-за ее убийства и обо всем, что совершил во имя нее. Подумал об Ищейке и их совместном путешествии, о дочери, которую она вернула. О Лексие и Каландре, о любви, которую не смогла разрушить смерть. Об Орсене и чудесах, которые она сотворила. О мужестве Лорвета, который следовал за своей нитью через самые страшные опасности. О Шавалле и ее неутолимом желании заглянуть за горизонт. О глупой любви Ансельма и его самоотверженной жертве. И он подумал о себе. О человеке, совершившем бесчисленные преступления, который в своем последнем поступке, возможно, действительно сделал что-то хорошее.

«Закройся», — повторил он, его голос был едва слышным шепотом, но на этот раз портал ответил на его слова.

Мерцание вокруг Кристального Кинжала превратилось в грубый, состаренный камень, который быстро распространялся, отсекая бьющиеся конечности справа от Гайма. Затем он стал расширяться медленнее, ползком поднимаясь по порталу в виде ровной серой волны. За его спиной орда демонов издала громкий хор панических криков. Некоторые немедленно бросились обратно через портал, в то время как другие попытались спастись бегством, став добычей выживших железных чудовищ. Гайму показалось странным, что никто не посчитал нужным нанести ему последний смертельный удар, прежде чем отказаться от вторжения.

Вся сила покинула его тело, и он упал ничком в пыль, одной рукой все еще сжимая Кристальный Кинжал, вонзенный в неполную каменную поверхность портала. «Значит, проклятие все еще действует», — пробормотал он, после чего осознал, что Безымянного Клинка больше нет в его руках.

С трудом подняв голову, он обнаружил, что тот лежит в нескольких дюймах от его руки, половина лезвия заходит в еще не преобразованную часть портала. Подняв взгляд, он увидел за туманной завесой большой силуэт, безликий, если не считать двух голубых светящихся глаз. Он ощутил узнавание в этих глазах, а также некоторую насмешку в том, как они сузились, а их владелец наклонил голову.

«Ты выше, чем я думал, — сказал Гайм. “По крайней мере... мы наконец-то освободились друг от друга».

Тогда он услышал смех, так сильно отличавшийся от смеха, который так хорошо знал, но в то же время такой знакомый. Когда Лакорат заговорил, его голос оказался удивительно богатым. Определенно, нечеловеческим, с шипящими нотками. И все же, как и смех, его нельзя было спутать ни с чем.

«Знаешь ли ты, мой повелитель, что ни один смертный не может умереть в Инферно? — спросил Лакорат. “Как же иначе мы смогли бы мучить их вечно?»

Не в силах сопротивляться, Гайм смог лишь тихо произнести слова отказа, когда из Инферно протянулась огромная чешуйчатая лапа, чтобы затащить его внутрь. Когда он почувствовал, что воздух изменился, и уловил сернистый запах, его рука соскользнула с рукояти Кристального Кинжала. В последний момент, перед тем как портал закрылся, он успел повернуть голову и увидеть Орсену, бегущую к нему с распростертыми руками и отчаянной мольбой на лице. Затем врата захлопнулись с громким грохотом, который разнесся по всему Инферно, отрезав Гайма Матиля от мира смертных.

Эпилог Из личного дневника Орсены Карваро — запись, сделанная через сто пятьдесят шесть лет после за

В Валькерисе нет памятников Гайму Матилю. Нет ни одного памятника человеку, который спас не только этот город, но и весь мир. Его не чтят и в Северном Королевстве, где Церковь Воскресших сильнее, чем когда-либо. Там его имя остается проклятием, а его история — предостережением, которое священники рассказывают детям, чтобы напомнить им о страшных последствиях ереси. Это скудная награда для человека, который много грешил, но еще больше искупил. Иногда у меня возникало искушение исправить эту историческую несправедливость и установить ему памятники на территории моих многочисленных и разнообразных владений. Но я так и не сделала этого, потому что подозреваю, что он бы этого не хотел. По сути, история о Семи Мечах стала скорее легендой, чем правдой, ее значение постоянно меняется, как пески пустыни, которые ласкают ветры времени.