— Мия. — Его голос тёплый, знакомый, пронизанный тревогой, которую он старается скрыть. Честно говоря, так приятно его слышать.

— Как ты?

— Всё в порядке. Занята. Ну, ты понимаешь, как это бывает.

— Понимаю ли? — Пауза. — Потому что, судя по тому, что я слышу, там у тебя всё становится сложнее.

Я закрываю глаза. Конечно, Байо отчитался. Конечно, Кэт тоже. Таков протокол — держать Лондон в курсе, следить, чтобы домашняя команда знала, что происходит на месте. Просто я не ожидала, что на том конце провода окажется Кал. Надо полагать, Манку они всего не рассказали — иначе звонил бы он.

А может, уже готовил бы мою эвакуацию.

— Ситуация под контролем, — осторожно говорю я.

— Правда?

— Кал…

— Ты как будто стала другой, что ли. — Его голос смягчается, теряет часть профессиональной строгости. — Может, Америка на тебя влияет. Ты в порядке?

— Я в порядке, — говорю я. — Правда. Просто устала. Джетлаг и всё такое.

— Джетлаг не держится неделями. Ты там уже несколько недель.

— Может, просто плохо сплю. Не могу найти сериал «Улицу Коронации», чтобы под него заснуть.

— Мия, — он произносит моё имя так, будто ему от этого больно. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Я прижимаюсь спиной к холодному металлу охранных ворот — рёбра решётки впиваются в позвоночник сквозь куртку. Я могла бы сказать ему правду. Не всю, но ту часть, что по-настоящему важна. «Я нашла того, кого могу коснуться, Кал. Того, кого могу поцеловать — и не убить».

Горло сжимается. Я жду, когда придёт облегчение, радость, ликование — от того, что я наконец свободна от проклятия, которое таскала с собой с тринадцати лет. Столько времени я наблюдала, как другие держатся за руки, целуются при встрече, засыпают, сплетясь друг с другом, а сама была монстром из сказки — тем, чьё прикосновение несёт смерть.

А теперь нет.

Но облегчения не приходит. Вместо него накатывает что-то, чему трудно подобрать название. Странная печаль — не по тому, что я потеряла, а по тому, что пережила. По той версии себя, которая научилась жить без прикосновений, возвела стены настолько толстые, что они стали несущими. Кто я, если я больше не та девушка, которая убивает поцелуем? Что останется, если убрать то, что делало меня неприкасаемой? А вдруг, когда всё будет сказано и сделано, я всё равно окажусь недостойной любви?

А под этим, ещё темнее, прячется вина. Потому что Кал на другом конце линии, в трёх тысячах миль отсюда, а два года назад он стоял передо мной, предлагая своё седпце. Он говорил, что ему плевать на яд, что он научится любить меня без поцелуев, без всего того, что делают обычные пары. Что я того стою.

А я сказала «нет». Сказала, что не могу так с ним поступить, не могу обречь его на такую жизнь ради того, чтобы быть вместе.

А теперь есть Авангард. Тот, кого я могу целовать. Кого могу касаться. Тот, кто пробуждает во мне чувства, о которых я клялась себе, что никогда их не испытаю.

И я не могу рассказать об этом Калу. Это его уничтожит.

Если только он уже не догадывается.

— Не о чем тут говорить, — говорю я. — Миссия идёт по плану. Собираю разведданные. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторяет он ровным, лишённым интонации голосом. — Ясно.

Я слышу его дыхание. И представляю его: как он стоит — одна рука в кармане, другой слишком крепко прижимает телефон к уху; морщинка между бровей, появляющаяся, когда он волнуется; прядь волос, упавшая на лоб. Он на работе? Внезапно меня накрывает острая тоска по нашему неряшливому офису — месту, куда я три месяца, пока была вне заданий, с ужасом думала возвращаться, а теперь понимаю: это было единственное место за долгое время, где я чувствовала себя как дома, среди своей семьи. Слава богу, что Байо и Кэт сейчас здесь, в Нью-Йорке, — иначе эта тоска просто разорвала бы меня изнутри.

— Слушай, — я стараюсь придать голосу лёгкость, — спасибо, что проверяешь, как я. Правда. Но я справляюсь. Не надо волноваться.

— Я всегда за тебя волнуюсь, — он прокашливается. — То есть… мы все волнуемся. Команда. Роджер. Все. Поэтому я и звоню.

Ну да. Команда. Конечно.

Я вспоминаю, как в свой первый день здесь шла по Таймс-сквер — в окружении миллионов людей — и хотела кому-нибудь позвонить, хоть кому-нибудь, чтобы рассказать, как горят фонари, чем пахнет город, каким странным, удивительным и пугающим всё это кажется. Листала контакты и понимала: нет никого, ни единого человека, которому я могла бы просто так позвонить, чтобы просто поделиться, просто почувствовать связь, просто сказать: «Я здесь, жаль, что ты этого не видишь».

Все в моём телефоне — это коллеги. Все мои отношения построены на лжи, на насилии — или на том и другом сразу. Даже Кал — милый, надёжный Кал, который любит меня несмотря ни на что, — звонит потому, что получил отчёт, а не потому, что думал обо мне за утренним кофе.

Такова работа. Такова жизнь, которую я выбрала. Я это знаю. И знаю, что они тоже кажутся мне семьёй.