Что-то сжимается у меня в груди. Мне хочется пересечь комнату, взять её лицо в ладони и целовать до тех пор, пока мы оба не перестанем дышать.

Но это слишком много, слишком рано для того, кем мы являемся друг для друга.

Потому что она всего лишь журналистка, выполняющая свою работу.

Поэтому я просто киваю, открываю стеклянные двери, выхожу на балкон и взлетаю в небо.

Через минуту я прибываю в Музей современного искусства — там царит хаос.

Трое вооружённых преступников в масках, у каждого оружие, похожее на армейское. Они согнали десяток заложников в крыло Тэнг, а полиция Нью-Йорка тем временем оцепила здание снаружи — но у них меньше оружия и слабее позиции в переговорах, и они это понимают.

Я не трачу время, чтобы зайти через главный вход.

Проламываю стеклянный потолок и обрушиваюсь в центр галереи, словно кошмар в чёрном. Осколки разлетаются во все стороны, воют сигнализации.

Первый преступник даже не успевает заметить моего приближения. Я бью его с такой силой, что, кажется, ломаю рёбра, ловлю его оружие до того, как оно упадёт на пол и сжимаю в кулаке — оно ломается.

Второй успевает выстрелить, пуля безвредно отскакивает от кевлара на моей груди, прежде чем я швыряю его в витрину. Стекло разлетается на куски. Визжат новые сигналы тревоги.

Третий хватает заложницу — молодую женщину лет двадцати, по лицу которой текут слёзы, — и приставляет пистолет к её виску.

— Отойди, Авангард! — орёт он. — Я сделаю это, клянусь богом…

Я двигаюсь быстрее, чем он успевает отследить. В один момент я в десяти футах от него, в следующий — уже держу его запястье в руке, сжимаю, пока кости не начинают хрустеть, а затем ломаются, и он с воплем роняет оружие. Заложница, рыдая, отползает в сторону. Я позволяю тьме внутри себя выйти наружу ровно настолько, чтобы насладиться страхом в его глазах, прежде чем вырубить его ударом локтя.

Всё это занимает меньше девяноста секунд.

Оставляю зачистку полицейским и лечу домой. На моих перчатках кровь, а в груди пустота. Адреналин уже сходит на нет, оставляя после себя привычную опустошённость, которая всегда следует за насилием. Напоминание о том, для чего я создан. В чём я исключительно хорош.

Ломать вещи.

Причинять людям боль.

Быть оружием.

Когда я возвращаюсь, в пентхаусе темно. Мия ушла — должно быть, Дэнни отвёз её в отель, — и тишина давит со всех сторон. Я снимаю костюм и одежду, бросаю их кучей на полу в ванной и захожу в душ.

Вода обжигающе горячая. Я позволяю ей бить по плечам и спине, смывая пот и следы драки. Я должен чувствовать удовлетворение: я спас заложников, остановил плохих парней, выполнил свою работу. Ура!

Но вместо этого я ощущаю пустоту и беспокойство. Словно что-то ползает под кожей — и я не могу до этого дотянуться.

А под всем этим — её лицо.

Мия. Слизывает сыр с пальца. Оголённое плечо там, где соскользнул свитер. То, как она произнесла моё имя — «Нейт», — словно оно что-то значило. Словно я был человеком, а не продуктом.

Словно она действительно меня знала. Более того — я хотел, чтобы она меня знала.

Моя рука двигается сама по себе, скользит вниз по животу и сжимает член. Я уже возбуждён, что чертовски странно, учитывая, что я недавно избил до полусмерти троих людей. Но в этом вся суть тьмы — она не делает различий. Насилие и желание сплелись воедино, это две стороны одной медали.

Я упираюсь одной рукой в кафель и начинаю двигать рукой, позволяя мыслям течь туда, куда им вздумается.

Мия Бакстер на коленях, её темные глаза смотрят на меня снизу вверх в ожидании приказа. Я бы сжал в кулаке её прелестные волосы и тянул до тех пор, пока её голова не откинулась бы назад. Она бы открыла рот без лишних слов, потому что знала бы. Она бы понимала, что мне нужно. Она бы желала этого не меньше моего.

Я двигаюсь быстрее, моё дыхание становится тяжелым и рваным.

Я думаю о том, как перегнул бы её через кухонную стойку — прямо там, где она стояла и ела тот сэндвич, — спустил бы её джинсы до самых бедер и взял бы её жестко, без предупреждения. Она бы ахнула от неожиданности, а может, от легкого испуга или даже боли, но приняла бы это. Она бы приняла всё, что я ей дал, потому что она не хрупкая, её не сломать — в отличие от всех остальных и всего остального.

Я представляю звуки, которые она бы издавала: эти резкие короткие стоны и нежное мурлыканье, то, как прерывался бы её голос, когда я попадал бы в точку, заставляющую её видеть искры перед глазами. Я бы обхватил её горло ладонью — не сжимая, а просто удерживая, пока что просто напоминая ей, кто здесь главный, — и она бы выгнулась мне навстречу, доверяя мне и зная, что я не причиню ей вреда.

А может быть, она бы мне не доверяла.

Возможно, именно это и сделало бы всё таким чертовски хорошим.

Может быть, она бы меня боялась.