— И то, и другое, — отвечает он, и его голос становится томным. Его взгляд медленно и намеренно скользит по моему телу, задерживаясь на декольте так, что мои соски твердеют под шелком. Я вижу, как он сглатывает, как напрягаются его челюсти, как его пальцы впиваются в собственные бедра, словно он физически сдерживает себя, чтобы не потянуться ко мне. — Я думал, ты журналистка, но оказывается, ты пытаешься меня убить, верно?

— Если бы я хотела тебя убить, ты был бы уже мертв.

Слова звучат резко — и слишком близко к правде, — но он лишь смеется, низко и хрипло, пока Дэнни усаживается на водительское место и плавно поднимает нас в небо.

Это ощущение всё еще кажется странным — мгновение невесомости, город, уходящий вниз, словно сон. Я вцепляюсь в край кожаного сиденья, пока под нами расстилается Манхэттен. Эмпайр-стейт-билдинг проплывает справа от нас, так близко, что я вижу туристов на смотровой площадке, которые тычут в нашу сторону пальцами.

— Я мог бы и сам доставить тебя по воздуху, — говорит Авангард. — Было бы быстрее.

— И испортить мне прическу? Нет уж, спасибо.

— Твои волосы выглядят… — его голос затихает, взгляд цепляется за мою обнаженную шею, за ямку у горла. Я вижу, как он облизывает губы. — Да. Давай не будем её портить.

Машина тихо гудит, окутывая нас коконом из кожи и неброской роскоши. Сиденья под моими бедрами теплые — подогрев спасает от осенней прохлады. Сквозь тонированные стекла огни города рисуют на лице Авангарда сменяющиеся узоры — золотые, синие, красные.

— Ты притихла, — говорит он спустя мгновение, хотя это не особо помогает разрядить обстановку, по крайней мере, для меня.

— Просто задумалась.

— О чем?

О данных, которые расшифровывает Байо. О секретном файле Капура. О том, знаешь ли ты, что на самом деле творят твои создатели в «Глобал Динамикс», или ты просто очередная жертва того кошмара, который они воплощают в жизнь.

Я думаю о том, как сильно хочу коснуться тебя, и о том, как отчаянно хочу, чтобы ты коснулся меня.

— О том, как я буду объяснять своему редактору, почему иду на президентский благотворительный прием в качестве твоей спутницы, а не освещаю его объективно.

Он натянуто улыбается.

— Скажи им, что это журналистика погружения. Глубокое внедрение. Попытка прочувствовать историю изнутри.

— Так вот что это такое?

— Я не знаю, что это. — Его голос теперь звучит тише, в нем больше нет ни следа флирта. Он слегка наклоняется ко мне, его пристальный взгляд пригвождает меня к месту, и мне кажется, что я не могу дышать. — А ты знаешь?

Вопрос повисает между нами, тяжелый от всего того, что остается невысказанным. Я смотрю на него — на этого человека, который заставляет меня чувствовать то, что я пятнадцать лет училась подавлять, — и чувствую, как дрожат мои тщательно выстроенные стены.

— Нет, — признаюсь я. — Не знаю.

В его лице что-то мелькает. Облегчение, возможно, или узнавание. Словно он потерян так же, как и я, и так же напуган тем, что назревает между нами.

Потому что между нами ведь что-то происходит, не так ли?

Или это только у меня в голове?

Боже, пожалуйста, пусть это будет только в моей голове. Так было бы гораздо проще.

Словно услышав мои мысли, он протягивает руку и берет мою ладонь в свою.

От этого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд: его ладонь, теплая и грубая, прижимается к моей, а пальцы переплетаются с моими с нежностью, которая кажется невозможной для существа такой силы. Он ничего не говорит. Он просто держит меня за руку в темноте, пока город мерцает огнями, а Дэнни ведет нас навстречу тому, что готовит этот вечер.

«Это ни к чему хорошему не приведет, Мия», — говорю я себе. «Отпусти его руку. Ему не следует держать тебя за руку по целому ряду причин, и ни одна из них не сулит ничего доброго».

И все же я не могу.

Не хочу.

Когда в последний раз кто-то, черт возьми, просто держал меня за руку?

Метрополитен-музей вырастает перед нами, словно храм богатства и власти, его величественный фасад ярко освещен на фоне ночного неба. Красная ковровая дорожка стекает по ступеням, точно кровь, в окружении фотографов, охраны и тех самых бархатных канатов, что отделяют значимых людей от невидимок.

У меня всё сжимается внутри, когда Дэнни опускает «Меридиан», плавно приземляя его у обочины. Сквозь тонированные стекла я вижу «строй», через который нам придется пройти: вспышки камер, крики репортеров, сотни глаз, готовых зафиксировать каждое наше движение.

— Готова? — спрашивает Авангард.

— Черта с два, — выдыхаю я, чувствуя, как учащается пульс. Байо наверняка это фиксирует и гадает, что происходит.

— Хорошо. Я тоже, — он один раз сжимает мою ладонь и отпускает ее. — Держись рядом, дорогая.

«Дорогая». Если бы я так не нервничала, я бы растаяла от этого его образа «бывалого ковбоя», который внезапно проступил в нем.