Геройства тут не было никакого. Мальчишка стоял посередине, между двумя столами, здоровый уже надвигался, и первым зацепили бы его, потому что он ближе всех и ниже всех ростом.

— Ваше благородие, — сказал я, не оборачиваясь. — Станьте за мной.

Феопемпт отступил.

Англичанин остановился в двух шагах и поглядел на меня сверху вниз.

Вблизи он оказался ещё крупнее, чем издали, я это оценил сразу. Плечи в дверь не пройдут, шея красная, а на левой скуле старый шрам, косой, от виска к углу рта.

И руки.

Держал он их полуопущенными, и пальцы мелко ходили. Он это знал и оттого сжимал кулаки.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите за мной. Слово в слово, ничего не прибавляя и ничего не убавляя. Ежели я скажу глупость, переводите глупость.

— Слушаюсь, — прошептал мальчишка.

Я поглядел англичанину на руки, а в лицо глядеть не стал. И заговорил.

— Скажите ему, что я лекарь с русского шлюпа. И что я не смеялся над ним и не думал смеяться.

Феопемпт перевёл. Англичанин не двинулся.

— Скажите, что я гляжу на людей по своей должности и глядеть иначе не умею. И теперь главное. Скажите ему, что у него трясутся руки третий день. Что он их прячет под стол и придерживает второй, когда берёт кружку. Что ночью он не спит и просыпается мокрый, и что лоб у него потеет, хотя тут не жарко.

Феопемпт замялся.

— Андрей Ильич…

— Переводите.

Мальчишка перевёл. Я увидел, что это сработало.

Здоровый не шелохнулся, но лицо у него сделалось другое. Он смотрел на меня, и злость из глаз ушла, а вместо неё встало то, что я видел за свою жизнь тысячу раз.

Так глядит человек, которому вслух назвали то, что он прячет.

— Дальше, — сказал я. — Скажите, что он бросил пить, и бросил недавно. Что это не хворь и не порча. Что тело у него привыкло за много лет, а нынче он его лишил, и оно бунтует.

Он перевёл.

Кулаки у англичанина разжались, и он что-то сказал.

— Он спрашивает, откуда вы знаете, — тихо перевёл Феопемпт.

— Скажите, что по рукам, по кружке и по лбу. И что всякий лекарь, который видал это раз двадцать, увидит и в двадцать первый.

Англичанин выслушал и опять что-то сказал, длиннее.

— Он говорит… — Феопемпт сглотнул. — Он говорит, что думал, будто спятил.

Человек бросает пить и через сутки перестаёт быть собой. Руки не слушаются, сна нет, в голове звенит, и на душе такой ужас, какому нет причины. И он не понимает, что с ним. Он думает, что заболел или что сходит с ума, и оттого пугается вдвое, а испугавшись, идёт и наливает себе, чтобы отпустило.

И оно отпускает. На два часа.

— Скажите ему, что он не спятил, — сказал я. — Скажите, что так бывает у всякого, и что это кончится.

— Когда кончится?

— Дня через два начнёт отпускать, а к концу недели отпустит. Самое худое у него будет нынче ночью и завтра, а после легче с каждым днём.

Феопемпт переводил старательно, выговаривая каждое слово. Я говорил это англичанину, а думал о своём фельдшере, которому те же слова говорил в августе, и который на тринадцатый день отступил.

А чего я ему не сказал, того и говорить было незачем. На третьи сутки такого может начаться и падучая, и горячка с видениями, и тогда я ему не помощник, потому что помочь тут нечем ни мне, ни Маршаллу, ни всей Англии.

Англичанин слушал и не перебивал.

— И вот что ему надобно делать, — сказал я. — Есть. Часто и помногу, хоть через силу. Мясо, хлеб, что угодно. Пить сладкое, воду с мёдом или с патокой, и пить весь день. Соли в пищу не жалеть. Спать, сколько выйдет, а не выйдет, так лежать. И одному нынче ночью не быть. Пусть ляжет там, где есть люди, и пусть его есть кому разбудить. И самое главное. Ежели он нынче ночью не выдержит и нальёт себе, чтобы отпустило, то отпустит на два часа, а после начнётся сначала, и считать придётся заново с первого дня. И тогда всё, что он вытерпел за три дня, пойдёт впустую.

Феопемпт перевёл, и я по лицу здорового понял, что попал в самое место.

Он уже об этом думал, я это видел. Сидел тут третий час с полной кружкой и думал ровно про это.

Англичанин постоял.

Потом отступил на шаг и сел на свой стул, и сел тяжело.

За его столом кто-то заговорил, и он ответил не оборачиваясь, коротко и грубо, и те замолчали.

Я перевёл дух. Но понял, что дело ещё не кончено.

Драки не будет, это я видел. Зато осталась неловкость, и осталась обида, и за соседним столом сидели трое, которые встали вместе с ним и теперь не знали, куда девать руки. И у меня за спиной стояли свои, у которых кровь ещё не остыла.

Такое состояние надо закрывать, иначе оно догорит через четверть часа само по себе, и догорит скверно.

Я взял со стола свою кружку с водой.

— Господа, — сказал я громко. — Прошу всех.

Литке обернулся.

— Феопемпт, переводите на оба стола.

Мальчишка выпрямился.