— Так мы тут сидим, а завтра кто-нибудь Василию Михайловичу скажет, что мы на берегу гуляли, — мальчишка обвёл всех глазами. — А мы с братом ему родня. И выйдет, что это мы всех сманили.

Я поставил кружку и отметил себе эту мысль.

Отметил спокойно. Тревожиться тут было не о чем, а подумать стоило.

Мы на берегу по отпуску, старший офицер знает, до полуночи. Ничего запретного мы не делаем. Ежели капитану доложат, он и бровью не поведёт, потому что офицерам на стоянке положено бывать на берегу.

А вот ежели тут что-нибудь случится, доложат непременно и в первую голову — про Лутковских, потому что они родня.

Стало быть, ничего не должно случиться, и я эту простую мысль отложил.

— Феопемпт, — сказал Ардалион. — Прекрати.

— А что я?

— То, что мы с тобой не под наблюдением, а на службе. И сидим не в кабаке, а в приличном заведении, по отпуску, при офицерах. Ежели у кого достанет глупости про это доложить, пусть докладывает.

В эту минуту он мне понравился по-настоящему.

Литке к тому времени дошёл до той стадии, на которой человеку хочется затеять что-нибудь.

— Господа! — объявил он. — Скучно.

— Ничуть не скучно, — сказал Врангель.

— Скучно. Мы сидим и разговариваем, как старики. — Мичман огляделся. — Андрей Ильич, а покажите нам чего-нибудь.

— Чего показать?

— А вот вы намедни при мне Прошке сказали, что у человека в трюме нога болит, а вы его и не щупали вовсе. Как вы это делаете?

Я пожал плечами.

— Гляжу.

— Как это глядите?

— Просто гляжу. Человек ходит, стоит, берёт вещи, и всё это он делает по-своему, и по этому видно многое.

Литке загорелся.

— Пари!

— Какое пари?

— Вот вам зал, — он повёл рукой. — Тут человек тридцать, и мы никого из них не знаем. Скажите про кого-нибудь, чем он занимается и что у него болит. А после проверим.

— Как вы проверите?

— А Феопемпт спросит! Он по-английски говорит как англичанин.

Мальчишка немедленно выпрямился.

— Господа, это неловко, — сказал Врангель.

— Ничуть! Мы вежливо.

Я, признаться, поколебался.

С одной стороны, балаган, и заниматься этим взрослому человеку неприлично.

А с другой стороны, я за эти месяцы ни разу никому не объяснил, как это делается. Все считают, что я знаю по книгам или что мне везёт, и это меня, честно говоря, задевало.

Так что я согласился.

— Ладно. Только уговор. Я не гадаю. Я показываю, что вижу, и объясняю, откуда вижу.

— Идёт!

Я оглядел зал.

— Вон там, у лестницы. Мужчина в кожаном фартуке.

— Вижу.

— Кузнец или подковщик. Работает у горна не меньше двадцати лет.

— Откуда?

— Гляньте на предплечья. Они у него голые до локтя, и на них рубцы от ожогов. Мелкие, круглые, россыпью. Так брызгает окалина, и так метит только горн. И рубцы старые, побелевшие, стало быть, давно.

Феопемпт вскочил и убежал.

Вернулся он через минуту, сияя.

— Кузнец! Двадцать три года у горна!

Литке заорал.

— Дальше!

— Вон, у окна, — в сером. С бумагами.

— Ну?

— Писарь или счётный человек. Работает лет пятнадцать, не меньше.

— По чему определили?

— По руке, — я показал. — Гляньте, как он держит кружку. У него средний палец правой руки согнут не так, как прочие, и на нём мозоль. Это от пера. А ещё он голову держит наклонённой влево, потому что пятнадцать лет сидит над бумагой при свече и наклоняется.

Феопемпт сбегал и вернулся.

— Клерк! При купеческой конторе!

— А это? — Литке ткнул в сторону. — Вон тот, здоровый, — у стойки.

Я поглядел.

— Моряк. Списан на берег месяца три назад.

— Отчего три?

— По загару, — я показал на себе. — У моряка загар всегда особенный: до середины лба — там, где заканчиваются поля шляпы, и до запястий на руках. Но у этого он уже поблёк и пошёл пятнами. Значит, под солнцем он не был месяца три.

— А что у него болит?

— Спина. Низ. — Я поглядел ещё. — Он трижды за то время, что я гляжу, переступил и упёрся ладонью в поясницу. Причём делает это, сам того не замечая. Так делают те, у кого ноет постоянно.

Феопемпт умчался и вернулся весь красный.

— Спина! Говорит, третий год ломит!

Тут за нашим столом уже смеялись в голос, и Литке колотил ладонью, и Матюшкин требовал ещё, и даже Ардалион улыбался.

Я и сам, признаться, увлёкся.

— Ещё! — потребовал Литке.

Я ещё раз обвёл зал глазами и остановился на соседнем столе.

Их там сидело четверо; сидели они у нас за спиной, ближе к лестнице. Англичане, судя по всему моряки, и один из них выделялся.

Крупный мужчина лет сорока пяти — я его разглядел хорошо. Плечи широкие, шея бычья, лицо красное и обветренное. По виду боцман или отставной унтер.

Я на него смотрел уже минут двадцать, и смотрел не нарочно. Он сидел так, что я его видел через плечо Матюшкина.

— Вон тот, с седыми бакенбардами.