Я понял, что дело серьёзнее, чем я думал. Барон Фердинанд Врангель, двадцати лет от роду, сирота, служил себе на Балтике и служил исправно. А после узнал, что снаряжается кругосветная экспедиция.

И самовольно оставил команду.

Говорили, что он взял, что было денег, и поехал в Петербург. Явился к Головнину, которого знать не знал, и стал проситься. Я это помнил. Не на должность и не на чин. Он просился хоть кем, хоть простым матросом, лишь бы взяли.

А за самовольную отлучку во флоте отдают под суд; кончиться всё могло разжалованием — а могло и хуже.

Головнин его взял, и дело как-то замяли. Только замять и закрыть суть вещи разные, и всё это время у барона над головой висело.

Каждый день.

— Фердинанд, — сказал Литке. — Ты про это молчал.

— А чего говорить.

— Столько времени молчал!

— Ну а что мне было делать, — Врангель пожал плечами. — Ходить и жаловаться?

Ардалион поднял стакан.

— За то, что кончилось. Выпили. Феопемпт поднял свою воду с самым серьёзным видом.

А потом поднялся Матюшкин.

Встал неловко, задев стол, и вино плеснуло, и он покраснел.

— Господа. Я тоже.

— И ты? — обрадовался Литке.

— И я, — волонтёр перевёл дух. — Меня вчера должны были ссадить.

Все повернулись к нему.

— Капитан мне срок положил до Англии, — сказал Матюшкин. — Ежели морская болезнь не пройдёт — ссадить в Портсмуте и отправить домой с купцом. Он мне вчера про это и говорил на юте.

— И что? — тихо спросил Феопемпт.

— И оставил.

Литке хлопнул ладонью по столу.

— Так что ж ты молчал!

— Да я…

— Фёдор, ты чудовище! Мы тут сидим, а он молчит!

— Я не молчал, к слову ждал, — обиделся Матюшкин.

И повернулся ко мне.

— И вот что я вам скажу, господа. Оставил он меня не сам по себе. Андрей Ильич за меня поручился, — сказал Матюшкин. — При мне. Собой.

Стало тихо.

— Как собой? — спросил Врангель.

— А вот так. Сказал капитану, что ежели я к Рио не выправлюсь, пусть списывают нас обоих — и его в первую голову.

Пять человек глядели на меня. Мне сделалось неловко до того, что я чуть не встал и не ушёл.

В прошлой жизни я никогда такого не любил. Меня и благодарили-то редко, потому что хирурга благодарят родственники, а те обыкновенно благодарят так, что лучше бы молчали. А уж чтобы вот так — при всех и с поднятым стаканом — со мной не бывало вовсе.

— Господин подлекарь, — сказал Ардалион, поднимаясь.

— Не надо, ваше благородие.

— Надо, — гардемарин поглядел на меня. — Вы у нас на шлюпе третий месяц, и вы за это время половину команды через руки пропустили. И, я гляжу, всякий раз без спросу лезете туда, куда вас не звали.

— Виноват.

— Не виноваты, — он поднял стакан. — За вас.

Выпили. За себя я пить не стал и поднял воду. Феопемпт, поглядев на меня, сделал то же самое.

Литке немедленно объявил, что это дурная примета, а Врангель сказал, что примета дурная у того, кто её выдумал. Они заспорили и от меня отстали.

За что я был им благодарен.

Дальше пошёл тот разговор, ради которого, я думаю, и собираются такие столы.

Говорили обо всём разом.

Литке рассказывал мне про хронометры с таким жаром, что баранина у него стыла.

— Вы поймите, Андрей Ильич. Долгота держится на времени. На одном только времени! Хронометр показывает, который час в Гринвиче, я беру высоту солнца и вижу, который час у меня. Разница даёт долготу.

— И это точно?

— Это точнее всего, что было раньше! — он даже привстал. — Раньше как считали? По лунным расстояниям, считали по два часа, и ошибались на градус. А нынче я беру хронометр и знаю, где я, с точностью до мили.

— Ежели он верен, — вставил Врангель.

— Он верен!

— Он у тебя на полторы секунды в сутки уходит.

— И оттого я его и веду! — Литке хлопнул по столу. — Я знаю, на сколько он уходит, стало быть, я могу поправку внести. Беда не в том, что часы врут, а в том, что ты не знаешь, насколько они врут.

Мысль эта показалась мне отличной, и притом совершенно врачебной.

— А хотите, я вам скажу, чего хочу? — сказал мичман, понизив голос.

— Скажите.

— Я хочу описывать берега. — Он сказал это так, как другие говорят про женщин. — Понимаете, Андрей Ильич, есть места, куда никто не заходил. Вот идёшь ты, а на карте у тебя белое пятно, и берег этот никем не положен. И ты его кладёшь. И через сто лет по твоей карте пойдут другие, и не потонут, потому что ты положил верно.

Я сидел и глядел на этого мальчишку, которому семнадцатого числа сравняется двадцать.

Он про это молчал весь вечер, и я понял, отчего. Он объявил два повода, третий держал при себе, а четвёртый оставил себе, потому что праздновать свой день рождения самому неприлично, а намекать он не умеет.

Он опишет Новую Землю — я это знал. Он четырежды туда сходит и опишет её первым, и по его картам действительно пойдут другие. А потом станет президентом Академии наук и проживёт долгую жизнь.

И ничего этого он сейчас не знает.