— Оттого я и говорю, — сказал Головнин. — Вам тут сойти. Отсюда до Кронштадта ходят купцы, я вас определю на первого, и в Петербург вы попадёте к ноябрю.

Матюшкин молчал.

Я его не видел, потому что он стоял ко мне вполоборота, а видел только, как у него сжались руки за спиной.

— Что скажете? — спросил капитан.

— Нечего мне сказать, ваше высокоблагородие, — выговорил Матюшкин.

И вот это меня и подняло. Потому что возразить ему было чем.

Я знал это лучше всех на корабле: я вёл его всё это время, считал, записывал — и все цифры лежали у меня во второй тетради.

А он стоял передо мной и молчал, потому что двадцатилетнему мальчишке нечего сказать капитану второго ранга.

Я поднялся на ют. Три секунды я себя уговаривал.

Ведь лезу в чужой разговор. Я не в строю, не при чине, я подлекарь из мещан, и капитан меня сюда не звал. И на «Камчатке» человек, влезающий в такое, получает по шапке немедленно и надолго.

А после я вспомнил, как этот мальчишка стоял в шторм на юте, держа обеими руками ящик с хронометрами, и как его выворачивало, и как он вытирал рот рукавом и снова брался.

И пошёл.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте.

Головнин обернулся. Лицо у него не переменилось.

— Вершинин.

— Список больных, ваше высокоблагородие, который штаб-лекарь Новицкий велел подать вам лично. И дозвольте доложить по господину Матюшкину.

Волонтёр повернул ко мне лицо, и было оно такое, что мне стало не по себе.

— Докладывайте, — сказал капитан.

Я говорил быстро, потому что понимал, что второй раз мне рта раскрыть не дадут.

— Ваше высокоблагородие, господин Матюшкин у меня под наблюдением с двадцать девятого июля, и я записывал его состояние каждую неделю.

— Ну?

— Морская дурнота проходит привычкой, за две-три недели. Это не крепость натуры и не старание. Тело приучается само.

— Про то мне известно.

— А вот про то, что дальше, может быть, неизвестно, — я перевёл дух. — Привычка нарабатывается к тому морю, по которому человек идёт. Балтийская волна короткая, а в Каттегате — длинная и низкая. И привычка ломается, её надо наживать заново, и это уже не три недели, а дней пять. — Головнин слушал, а я продолжал. — На Балтике у него шёл двенадцатый день: он ел трижды и удерживал пищу. Я это записал. После Каттегата его прихватило снова, и он сам решил, что всё пропало, а на деле у него шёл четвёртый день нового счёта.

— И что это меняет?

— То, ваше высокоблагородие, что за три недели в Атлантике он привыкнет к океанской волне, и привыкнет прочно. Океанская волна ровнее любой прибрежной. К Рио он будет здоров.

Капитан молчал.

И тогда я сказал то, чего говорить не собирался.

— И ещё одно, ваше высокоблагородие. В шторм девятого числа господин Матюшкин стоял на юте при мичмане Литке и держал ящик с хронометрами. Его выворачивало, и он не ушёл. Я это видел сам и подходил к нему.

Головнин повернул голову к Матюшкину. Тот стоял красный.

— Отчего не доложили? — спросил капитан.

— Так это же не подвиг, ваше высокоблагородие. Меня Фёдор Петрович поставил, я и стоял.

Головнин молчал долго. Он глядел на воду, где стояли английские корабли, и молчал так долго, что я успел передумать всё, что мог, и раз пять пожалеть, что открыл рот.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы за него ручаетесь?

Вот тут надо было решать быстро, и я решил.

— Ручаюсь, ваше высокоблагородие.

— Чем?

— Собой, — сказал я. — Ежели к Рио господин Матюшкин не будет годен, спишите нас обоих. Меня в первую голову.

Матюшкин дёрнулся.

— Андрей Ильич!

— Помолчите, Фёдор Фёдорович, — не оборачиваясь, сказал Головнин.

Он ещё постоял.

— Оставайтесь, — сказал он наконец.

Волонтёр не поверил.

— Ваше высокоблагородие…

— Оставайтесь и работайте, — капитан взял у меня из рук список, не глядя. — И вот что, Фёдор Фёдорович. Ежели вас в Атлантике опять свалит, не прячьтесь и не геройствуйте. Идите к лекарю. За вас нынче поручились, стало быть, вы теперь не один отвечаете.

— Слушаюсь!

— Ступайте.

Матюшкин пошёл к трапу, и я двинулся за ним.

— Вершинин.

Я остановился. Головнин глядел на меня.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Не думаю. — Он сложил список вчетверо. — Вы влезли в мой разговор, будучи не спрошены, и высказали мнение по человеку, который вам не подчинён. За такое я обыкновенно списываю на берег. И я бы вас списал, ежели бы вы просили за него. — Капитан помолчал. — А вы за него не просили. Вы доложили и поручились. Это разные вещи, и мне это подходит. Только вы теперь и правда за него отвечаете. Не передо мной, Вершинин. Перед ним.

***

Матюшкин ждал меня внизу, у трапа.

Он стоял и мялся. По лицу его я видел, что он заготовил целую речь.

— Андрей Ильич, я…