Он проверил. За это я его после уважал, и уважал крепко.

Он мог меня выставить. Он был у себя дома, тридцать лет резал и разговаривал с подлекарем чужого флота, который годится ему в сыновья.

А он взял иглу и присел.

Проверял он тем же порядком, что и я: тепло тыльной стороной пальцев, игла снизу вверх, кровь в двух местах. И, наконец, пальцы под колено.

Поднялся он не сразу.

— Пульс есть, — сказал он.

— Есть, — кивнул я.

— Слабый.

— Слабый, а есть, — я подался вперёд. — Господин Маршалл, ежели там пульс, значит, туда идёт кровь. А куда идёт кровь, там живое, и там будет заживать.

Он молчал долго.

— И всё-таки я отрежу выше, — сказал он наконец.

— Отчего?

— Оттого, что ежели я ошибусь ниже, он умрёт. А ежели я отрежу выше, он будет жив.

Я сказал то, ради чего затевал весь этот разговор, и сказал не про медицину.

— Он будет жив, — согласился я. — Кем?

Маршалл поглядел на меня.

— Что?

— Кем он будет жив? — я показал на Кемпа, сидящего на скамье. — Ему тридцать девять лет, он работает у канатного двора, и у него, я думаю, дети.

— Четверо, — вставила Мэри.

— Четверо, — я повернулся к Маршаллу. — Ежели вы отрежете ногу ниже колена, он через полгода встанет на деревяшку и пойдёт работать. Работать он будет сидя и стоя, по вантам ему уже не ходить. Он останется человеком, который кормит четверых.

Маршалл слушал.

— А ежели выше колена, то колена у него не будет. Деревяшку к бедру приладить можно, я такие видел, только они на ремнях через плечо и стоят как полгода его работы. И ходить на ней он будет шагом старика. К канатному двору он не вернётся. Он до конца жизни будет сидеть на пороге и просить у прохожих. Я таких на здешней улице вчера видел десяток.

В комнате стало очень тихо.

— Вы говорите: ежели ошибётесь ниже, он умрёт, — сказал я. — А я вам скажу, что ежели вы отрежете выше без нужды, он тоже умрёт. Только не за три дня, а за пять лет, и от нищеты, и вы этого уже не увидите.

Маршалл смотрел на меня, и лицо у него было каменное.

— Вы дерзкий, — сказал он.

— Виноват.

— И вы очень молоды.

— И это верно.

Он отвернулся к окну и постоял.

— Мэри, — сказал он, не оборачиваясь. — Спроси у него сама. Скажи, как есть: можно резать выше и вернее, а можно ниже и с риском, и риск такой-то.

Мэри пошла к скамье.

Говорила она с Кемпом минуты две. Я не понимал почти ничего, кроме того, что она не уговаривала и голоса не повышала.

Потом Кемп что-то ответил.

Сказал коротко, три или четыре слова, и посмотрел при этом на свои руки.

— Он говорит: ниже, — перевела Мэри. — Говорит, что у него четверо.

Резали в десятом часу.

Кемпа положили на стол и привязали ремнями — поперёк груди и поперёк здоровой ноги, а двое подручных встали по бокам. Мэри дала ему свёрнутый кожаный валик, и он взял его зубами сам, не дожидаясь просьбы.

Наркоза не было. До него этому веку ещё двадцать девять лет.

Маршалл наложил жгут выше колена и затянул его сам, проверив, пропал ли пульс ниже жгута. Я следил.

Работал он быстро. В трёх шагах от стола я считал про себя, потому что иначе не мог, и досчитал до сорока трёх, когда он отложил нож и взял пилу.

Кемп кричал первые секунды, а потом перестал и только хрипел через валик. Мэри держала его голову.

Я поглядел на Мэри поверх стола. Зрачки у неё были широкие, дыхание частое, и я стал считать это, как считаю у больного, и на середине счёта бросил, потому что считать тут было нечего.

Пила заняла меньше времени, чем нож.

Потом Маршалл распустил жгут, нашёл сосуды, и вот тут пошла та работа, ради которой я, собственно, и стоял.

Он перевязывал их шёлком по одному, а Мэри подавала нитки и считала вслух по-английски.

Цифры я разбирал сам.

Она досчитала до четырёх и остановилась. Четыре лигатуры.

Через восемь минут после первого разреза всё было кончено.

Я поглядел на часы у стены и понял, что видел работу мастера.

В моё время на это ушло бы вдвое больше, и было бы вдесятеро безопаснее. А здесь, при живом кричащем человеке и без всякого наркоза, восемь минут есть предел возможного.

Кемп был жив и в сознании.

***

После этого работали мы с Мэри.

Маршалл отошёл к тазу мыть руки, а нам досталось то, что здесь считают делом второстепенным.

Она стала накладывать повязку, и накладывала правильно — я это отметил.

А потом взялась укладывать культю на подушку, вот тут-то я её остановил.

— Мэри, погодите.

Она подняла глаза.

— Не так.

— Отчего?

Она положила культю на подушку, приподняв её и чуть согнув в колене. Так удобнее больному, меньше болит — так делают все.

— Оттого, что через три недели он не сможет её разогнуть.

Мэри нахмурилась.

— Объясните.

Я объяснил, а она внимательно слушала.