Собака, как выяснилось, нашла место, где нарушители вышли из воды — метрах в трёхстах ниже устья ручья, где берег каменистый. Оттуда пошли уже вместе, вперемешку. Овчарка рвалась с поводка так, что проводник еле держал.

И вывела к затону.

— Мы туда, товарищ командир, — рассказывал Ткач, — а собака аж хрипит. И на воду. И на воду. Тут и понятно стало.

На берегу нашли примятый камыш, следы, брошенный пустой мешок из-под пшена и вмятину от киля.

— У них лодка была — резюмировал Фомин — Успели отчалилить.

— Далеко?

— Так минут пять как! — Цыганков аж подпрыгнул. — Слышно ж было, как вёсла плещут!

И тогда помкомвзода пустил осветительную ракету.

Она поднялась над плавнями, повисла, качаясь, и залила всё этим мертвенным белым светом, от которого камыш стал серым, а вода чёрной. Это так цветисто Фомин рассказывал. Я аж заслушался.

И в этом свете они увидели лодку.

Метрах в двухстах от берега, уже почти у румынского берега. Четверо: один на корме у руля, двое на вёслах, четвёртый на носу.

Тот, что на носу, увидев ракеты и пограничников выстрелил первым — в сторону берега.

— И вот тут, товарищ командир полка, — сказал Фомин, — я скомандовал снайперам.

Гриценко и Звонарёв легли на берегу.

Двести метров при осветительной ракете — не то расстояние, где начинающему снайперу легко работать. Свет качается, тени пляшут, оптика бликует. Но лодка на воде — цель, которая не может ни залечь, ни спрятаться. Берешь просто беглым огнем.

Вторым выстрелом Гриценко снял рулевого.

Тот, по словам Селивёрстова, просто сложился и упал на борт, и лодку сразу повело боком.

Гребцы бросили вёсла и начали стрелять в ответ. Им бы в воду прыгнуть, но нет, ступили. Отвечали густо, но вслепую: они били на вспышки, а вспышки были на берегу, где лежало полсотни человек, и попасть в кого-то могли разве что случайно.

А по ним работали двое, с оптикой, лёжа, с упора.

Второго сняли на пятой ракете. Третьего — почти сразу за ним.

Тот, что на носу, схватил мешок, собрался уже прыгнуть с ним в реку, и тут его добил в голову Гриценко. Он упал в воду. Я присмотрелся к снайперам, оба взяли по уровню. Красавчики!

— И ракета уже последняя была, — сказал Фомин. — Больше не было.

Олейников слушал молча, сложив руки за спиной.

А потом спросил — резко, так, что весь строй вздрогнул:

— Где трупы?

Пауза.

— Так это... — Фомин помялся. — Лодку течением снесло, товарищ командир полка. К тому берегу. Трупы в ней или в воде.

Комполка поднял руку и провёл ладонью по лицу — сверху вниз, будто снимал паутину.

— Ну всё. Теперь отписываться год.

— Так а чего ж... — начал Фомин.

— А того же. — Олейников уронил руку. — Ты понимаешь, что там сейчас будет? Утром румынские погранцы найдут лодку с тремя телами. Еще один труп небось, всплывет. И если хоть один из них окажется румынским подданным — это уже совсем не контрабанда. Это нота. Это обстрел территории сопредельного государства, инцидент на границе, и будут разбираться в Москве и в Бухаресте.

— Так они ж в нас стреляли! — искренне возмутился Фомин. — Они первые начали!

— Я то это понимаю…

— Товарищ комполка — вмешался я в спор — По-хорошему надо в дивизию звонить, а лучше сразу в округ.

— Ладно. — Олейников махнул рукой. — Это уже не наша печаль, это пограничников печаль и дальше дипломатов. Наше дело — бумаги оформить.

Он оглядел строй.

— Молодцы, — сказал он совсем другим голосом. — Все молодцы. Первый раз на моей памяти в полку так быстро сработали. Взвод — в расположение, мыться, ужинать, спать. Утреннее построение отменяю, подъём в десять. Обещаю увольнительные в Тирасполь. По отделениям.

По строю прошёл тихий вздох счастья. Я кивнул, взвод дружно произнес:

— Служу трудовому народу!

— Фомин — Олейников подошел к старшине

— Я!

— Тебе писанина. Пойдёшь к особисту, будешь рапорт писать: как шли, где встретились, кто скомандовал, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Всё подробно и точно, это пойдет в дивизию и округ. Взводный тебе объяснит, он уже написал, у него получилось складно.

— Есть.

Олейников был в шаге от меня, надо подать план учений на пятницу.

Идеальный момент.

Я смотрел на спины уходящих. На то, как Ткач волочит ноги. Как Вербицкий держится за плечо соседа, потому что сам уже не очень идёт. Как Цыганков, самый живчик, и тот перестал болтать.

— Что-то ещё, Ковалёв? — спросил Олейников.

Бумага в кармане была сложена вчетверо, и я нащупал сгиб пальцами.

— Никак нет, товарищ командир полка.

— Ну и иди спать. На тебе тоже лица нет.

Он ушёл.

Глава 2