Обратно шли медленно, растянувшись, и я не подгонял. Задачи выполнены, люди пустые, до расположения двадцать с небольшим километров — дойдём и так.

А на полпути нас обогнала полуторка.

Она шла со стороны молочной фермы, которую мы прошли, в кузове стояли молочные бидоны, и между бидонами сидели, свесив ноги, шесть или семь девчат в платках.

Взвод оживился мгновенно. Вот вам и усталость…

— Дивчата! Куда едете?

— На молокозавод, а тоби чого?

— Так возьмите з собой!

— А ты хто такий, шоб тебе брать?

— Красноармеец!

— Ой, я ж бачу, шо не генерал!

Взвод заржал. Девчата тоже.

Одна, круглолицая, румяная, с такими руками, что ей бы Ткача бросать через бедро, свесилась через борт, показав нам крупные груди в вырезе платья:

— Хлопцы, а чого вы такие чумазые?

— Так з учений!

— З яких таких учений?

— Секретных! — заорал Цыганков. — Рассказать не можу, а показать можу!

— Ой, та идить вы!

— А куда ж идти?

— В баню, ото куда! От вас за версту несет!

Тут уже заржали все, включая Фомина.

— Дивчата, а вы ввечери в клубе будете? — не унимался Цыган.

— Може, и будемо!

— Так я прийду!

— Ты спочатку отмойся, красавчик!

Тут уже спохватился Фомин:

— Разговорчики!

Полуторка прибавила газу и стала уходить, а девчата на прощание помахали, и та, круглолицая, крикнула что-то ещё, чего я уже не разобрал, но по реакции взвода понял, что что-то обидное и смешное.

— Подтянуться! — приказал я. — Вербицкий, нажми на газ!

Подтянулись. И потопали заметно бодрее — что интересно, километра три после этой встречи взвод шёл как на параде. Вот тебе и мотивация. Никакие речи так не работают. Прямо тестостероновый “баф”.

А я шёл и думал про Зою.

Про то, что от Тирасполя до Одессы сто десять вёрст и что увольнительную мне выписали три дня назад и вторую в ближайший месяц никто не даст.

Про то, что в понедельник приезжает проверка из Москвы, а потом будут майские манёвры, а потом прыжки с группой, а потом осенью комдив приедет смотреть взвод.

Про маскхалаты, которые надо отправить к ней на кинофабрику.

Про занавески, которые я так и не попросил у каптерщика. Да и нет их у него, надо самому шить. Или опять Зою просить.

И про то, что письмо ей написать нельзя — почту в парадной вскрывает тётя Ада, — а позвонить можно только с узла связи, где Мэл Зарубин деликатно отворачивается к своему журналу и слышит каждое слово.

Надо к ней выбраться, но как?

***

В полк мы вернулись во втором часу дня, и там уже было пусто и тихо.

Машины уехали, начальство умотало, чекисты убыли в Одессу ещё утром, прокурорские, по словам дневального, укатили следом. Городок жил обычной субботней жизнью: кто-то мёл плац, из столовой пахло борщом, у конюшен ругались насчет овса.

Взвод я распустил мыться и спать до вечера, и они уползли в казарму с той особой походкой, какая бывает у людей, прошедших за двое суток шестьдесят километров.

А сам пошёл в санчасть. Я тоже устал, но подъем силы и скорости на единичку после марш-броска сильно мотивировал. Хотелось нового кача. Но увы, пришлось разбираться со вполне приземленными материями.

Потому что вчера в балке, глядя, как Приходько режет хлеб, я вдруг очень отчётливо представил другую картину: та же балка, тот же взвод, только кто-то лежит и у него пробита нога. И что с ним делать?

Соломон Маркович выслушал меня, поднял брови и молча пошёл к шкафу.

— Индивидуальные пакеты? — Он выложил на стол один. — Пожалуйста. Сколько тебе?

— Сорок.

— Сорок! — Он всплеснул руками. — Ковалёв, имей совесть! У меня на весь полк их полтораста, и это на тысячу человек. По одному на семерых, если считать. И это, между прочим, ещё хорошо, в других частях и того нет.

— А положено сколько?

— Положено, — сказал военврач с горечью, — по одному на каждого. Носить при себе, в кармане гимнастёрки.

— Чего не носим те, что есть?

— Полагается только на учениях. Если раздать — их разворуют, потеряют, разорвут и через полгода спишут все. Потом поди допросись новые...

— Мне надо сорок. И потом еще столько же! Для учебы.

Надо было видеть лицо военврача. Оно пошло пятнами.

— А кто учить будет?

— Ядвига Казимировна. Знаете такую?

Да его сейчас инфаркт хватит...

— Тихославская?!

— Да. Думаю с ней договориться, мне нужен для красноармейцев курс по полевой медицине.

— Она же ЧСИРовка!

— Вопрос с ее мужем сейчас решается властями.

Соломон Маркович задумался. Пока он размышлял, я поразглядывал индпакет.

Плоский свёрток в прорезиненной оболочке, довольно тяжёленький. Оболочка разрывается по надрезу. Внутри — пергаментная бумага, в её складке булавка. В бумаге — марлевый бинт, к которому пришита одна ватно-марлевая подушечка, а вторая свободно ходит по бинту, чтобы закрыть входное и выходное отверстия на нужном расстоянии.