— Занятный… персонаж. — Полоцкий проводил Тойво взглядом и потер подбородок. — Чую, намучаешься ты с ним, Петр Алексеевич. — Он задумчиво помолчал, доставая трость из коляски, и добавил: — С другой стороны — зато не шиш. Вроде что-то соображает.

— Ага. И ест, небось, как целая рота шишей.

Его высокородие улыбнулся уголками рта, но ничего не ответил.

Вблизи здание выглядело еще обыденнее, чем издалека. Полоцкий толкнул дверь тростью, пропустил меня вперед, и через несколько мгновений мы оказались в полутемном коридоре, из которого пахло мелом, сапожной ваксой и едва заметно — потом. Как обычно в любом учебном заведении — я еще по гимназии помнил.

Но когда мы поднялись наверх по лестнице, запах переменился. К мелу примешалось что-то канцелярское — бумага, сургуч и старая пыль — а под ними, глубже, еще одна нота. Не то чтобы неприятная, но чуть залежавшаяся, будто где-то неподалеку открыли комод, в котором сто лет не копались.

Так, наверное, пахнет тайна. Или плесень. Или все вместе.

— Ну, пришли. — Полоцкий остановился у неприметной двери и взялся за ручку. — Только ты сверх меры не… того.

Первым, что бросилось в глаза, были шиши — десятка два, не меньше. Лохматые, глазастые, они сновали туда-сюда с папками, листами бумаги и прочей канцелярией. Сталкивались друг с другом, ругаясь на своем, и с завидным усердием путались под ногами.

Некоторые — те, что постарше и поушастее — щеголяли в мундирчиках с медными пуговицами. Форменных, вполне современного вида, но цвет я распознать не мог: не полицейский зеленый, не армейский, не флотский. Темно-синий, но не того оттенка, что у жандармов. Сразу видно, казенный, а чей — непонятно.

Тут любой поймет — отдельное ведомство. Остальные шиши обходились кто чем: один в рванине, другой, кажется, в солдатской шинели старого обрацза — а может их под протертым сукном трепыхалось сразу трое. Зрелище было… Нет, нисколько не жуткое, несмотря на обилие нечисти в коридоре впереди. Скорее нелепое — как если бы в приличное присутственное место запустили обезьян из зоологического сада и вручили им казенные бумаги.

— Тьфу ты, безрукие… — Я едва увернулся от шиша с тележкой, нагруженной чем-то громоздким и пыльным. — Потеряют же, Сергей Иванович!

— Не потеряют. Тут не только эти охламоны службу несут. Есть кому присмотреть.

И верно — среди мелкой лохматой суеты мелькали и другие фигуры. В мой рост, людские, в форме, некоторые даже при оружии. Младшие чины на ходу козыряли Полоцкому, не сбавляя шага, а на меня поглядывали без особого любопытства — мало ли кого начальство приведет.

Мы прошли через залу с высокими потолками — что-то вроде приемной, только без стульев и просителей — и в очередной раз свернули за угол. Я старался запомнить дорогу, но через полминуты бросил эту затею — коридоры были похожи друг на друга как братья-близнецы. Навстречу нам неспешно прошагал мужик явно восточной наружности — в тюбетейке, длинном расшитом халате и сафьяновых туфлях с загнутыми кверху носами. Он скользнул взглядом по Полоцкому, по мне, чуть кивнул, поворачивая к стене.

И ушел в нее. Как через открытую дверь — только никакой двери тут и в помине не было!

Я протер глаза. Стена на месте, штукатурка — целая, ни трещинки. И никакого мужика в тюбетейке.

— Сергей Иванович…

— Что? — Полоцкий даже не обернулся. — А, это?.. Привыкай, Петр Алексеевич.

Попробуй тут привыкни — особенно когда все вот так, сразу. Еще пару дней назад я был обычным сыскарем, а теперь шагаю по коридору казенного учреждения, где шиши в мундирчиках таскают бумаги, а люди ходят сквозь стены. И это у местных служивых, получается, нормальный рабочий день.

Полоцкий остановился, перехватил за шиворот пробегающего мимо шиша — тот был похож на Тришку как две капли воды, разве что поменьше и без одного уха — и отобрал у него папку. Вроде той, что с утра привез мне на Казначейскую, только потолще.

— Тут как будто еще у приставов насобирали, Петр Алексеевич. Изучай пока что.

— А вы куда? — поинтересовался я.

— Доложить. Скоро вернусь. — Полоцкий строго сдвинул брови. — А ты никуда не ходи. Тут у нас потеряться недолго.

Ушел. Быстрым шагом, постукивая тростью — и теперь, когда меня уже не было рядом, коридор будто расступался перед ним. Шиши почтительно обходили, а самые мелкие и вовсе прижимались к стенам, чтобы ненароком не угодить на глаза высокому начальству.

Я остался один. Не считая шишей, конечно. Они все так же сновали мимо как ни в чем не бывало. Один из них — мелкий и рыжий — налетел на меня с разгону, выругался на своем и уже было побежал дальше, но вдруг застыл.

Блестящие глаза-бусины стали еще круглее, и в них мелькнуло что-то, от чего шиша буквально перекосило. Будто его приморозило к месту — в самом прямом смысле. Несколько мгновений он стоял неподвижным чучелом, а потом рванул прочь, колошматя босыми пятками по полу, и через мгновение исчез за углом.