— Товарищ лейтенант. — Илюшин остановился и попытался вытянуться. — Красноармеец Илюшин... прибыл...

— Ты откуда?

— Из медсанбата, товарищ лейтенант. Меня в тыл должны были, а тыла нету. — Он помолчал и добавил, поворачиваясь к нему целой половиной лица, чтобы видеть: — Один глаз видит. Левого нет, а правый видит. Я в панораму пробовал — вижу.

— Чем ты пробовал в панораму?

— Так у сестры зеркальце взял, — сказал Илюшин серьёзно. — Прищурился, как в панораму. Товарищ лейтенант, я наводить могу. Не хуже прежнего. Хуже, наверное. Но могу.

Сычёв, стоявший рядом, вдруг закашлялся и отвернулся.

— Становись к третьему, — сказал Ковалёв. — Наводчиком.

К переправе вышли к полудню, и там всё пошло не так, как в приказе.

Мост через Вопец был цел ровно наполовину: правая колея разбита прямым попаданием, настил висел клочьями, и по нему можно было пройти человеку, лошади с трудом, повозке — никак. Сапёров не было. Сапёры, как выяснилось, ушли ещё вчера с первой колонной и мост, естественно, не чинили, потому что вчера он был цел.

Ниже по течению нашли брод — плохой, с илистым дном, для повозок годный, для орудий сомнительный.

Ситников считал на берегу вслух, при всех, потому что скрывать было нечего:

— Раненых через мост на руках. Повозки и кухню — бродом. Орудия... — он посмотрел на Ковалёва.

— Орудия бродом, товарищ капитан. По одному, на руках, с подкладкой досок под колёса. Двадцать минут на ствол.

— У тебя нет двадцати минут на ствол. У тебя есть час на всё.

За лесом, на западе, уже слышались моторы.

Заслон Ковалёв поставил на скате над бродом, и это было единственное, что можно было сделать быстро: два орудия развернуть, третье — переправлять первым.

Немцы вышли к переправе через сорок минут.

Пошли не танки — пехота на бронетранспортёрах, разведка боем, две машины и до взвода на них. Илюшин с третьего орудия — того, что ещё не начали переправлять, — взял головного с четырёхсот метров вторым выстрелом, одним глазом, и сел на станину, и его вырвало от боли в голове, и он вытер рот и сказал: «Порядок, товарищ лейтенант».

Второго достал Тюрин.

Потом за лесом развернулись миномёты, и стало ясно, что часа не будет.

Первое орудие переправили. Второе переправили — с потерей: сорвалось с досок, ушло по ось, вытаскивали пятнадцать минут, и в эти пятнадцать минут мины уже ложились по броду.

Третье орудие Ковалёв переправить не смог.

Не потому, что не хватило рук. Потому, что кончилось время, и потому, что на скате, в двухстах метрах, стоял с двумя расчётами заслон, который держал брод, пока по нему шли последние повозки с ранеными, и заслон этот надо было чем-то прикрывать, а прикрывать было нечем, кроме этого самого третьего орудия и семи оставшихся снарядов.

Он это увидел ясно и сразу, как видел все свои задачи, и от ясности не стало легче.

Третье орудие било по опушке до последнего снаряда. Илюшин наводил своим единственным глазом, Лапин подавал, Бабушкин качал затвор. Когда снарядов осталось два, Ковалёв приказал отходить расчёту.

Оставался он и Сычёв.

— Панораму снять, — сказал Ковалёв. — Замок вынуть, унести. Прицельные приспособления — с собой.

Сычёв работал молча и быстро. Панорама легла в футляр, замок — в мешок из-под сухарей.

Потом старшина достал из-за пазухи промасленную тряпицу с четырьмя толовыми шашками — он таскал их с самой Кузнечихи, никому не докладывая, потому что старшина есть старшина.

— В ствол, товарищ лейтенант? Или под казённик?

— В ствол. Две. И под люльку одну.

Ковалёв постоял над орудием.

Это была та самая пушка.

Та, из воронки. Та, которую он принял тридцать шесть суток назад у ефрейтора Хомутова, с семью бронебойными и разбитой позицией. Та, что жгла дозор на дороге в первый день. Та, что каталась лесом трое суток, стояла на выгоне под Лесками, шла через все три позиции и ни разу — ни разу за тридцать шесть суток — не была брошена.

Он вытащил её тогда, потому что не бросают исправное орудие с семью бронебойными. Он это помнил дословно, эту свою тогдашнюю мысль, и помнил, каким молодым дураком он в ту минуту был — счастливым, с двумя ногами, злым и полным жизни.

Сейчас он смотрел на неё и считал. Семь человек нужно, чтобы вытащить ствол на тот берег вручную. Двадцать минут. Двадцати минут нет. Немцы на опушке. За бродом — колонна с ранеными, которая ещё не втянулась в лес.

Арифметика была та же самая, что и всегда, и ответ у неё был один.

— Поджигай.

Они отбежали на сорок шагов и легли. Ухнуло глухо, коротко; ствол вспучило и разорвало у дульного среза, станины раскинуло. Немного дыма. Совсем некрасиво.

Ковалёв поднялся, отряхнул колени и пошёл к броду, не оглядываясь.

За бродом, в ольшанике, его ждал ещё один человек.