— Восемнадцать лет ему было, — сказал старшина. — Он мне вчера сказал: вот, говорит, товарищ старшина, кончится война, пойду в связисты на почту. Он думал, на почте — то же самое.

Ковалёв присел на корточки и разжал мёртвые пальцы. Скрутка была сделана хорошо. Правильно, по-инструкторски, с запасом на растяжение.

Он сам его учил делать эту скрутку. И сам сказал ему: беги не спрашивая.

Он поднялся и постоял, глядя в сторону поля, где дотлевали две коробки.

Считай вслух, сказал Званцев. У тебя три ствола, у них тридцать.

Он посчитал. Четырнадцать командиров получили сегодня то, за что его батарея заплатила Клюевым, Прошиным, Дудником и двумя бойцами первой роты. Из этих четырнадцати кто-то завтра выроет ложную позицию, кто-то протянет линию между орудиями, кто-то не поставит пушку на бугре, откуда хорошо видно. Считать в людях, которых не убьют, нельзя, потому что таких списков не бывает — но арифметика была верной, и он это знал так же твёрдо, как всё остальное.

Верной арифметикой ему в этой войне уже дважды объясняли, почему всё правильно.

Вечером Сычёв принёс ведомость, и Ковалёв расписался, не читая фамилии, потому что фамилия там была одна.

Потом он раскрыл тетрадь — ту самую, побывавшую сегодня в руках у начарта дивизии и у младшего лейтенанта госбезопасности, — нашёл страницу с памяткой связисту и добавил к ней ещё одну строчку.

«Порыв сращивать двоим. Один тянет, второй прикрывает и смотрит за разрывами».

Поздно, подумал он. Всегда поздно. Все эти строчки пишутся только так, задним числом, и каждая стоит фамилии в ведомости, и другого способа их написать не существует ни в одной армии мира.

Он посмотрел на страницу, перевернул её и записал итог суткам — коротко, как всегда:

Меня не было.

Глава 9

Про то, что полк в окружении, Ковалёв узнал не из приказа, а по хлебу.

Хлеба не привезли третьи сутки. На вторые сутки Сычёв ещё ругался, ходил на дивизионный пункт и возвращался с мукой в мешке и с трофейными галетами. На третьи он вернулся ни с чем и молча сел на станину, и вот тогда Ковалёв достал карту.

Карта говорила то же, что и хлеб. Слева, за высотой, третьи сутки не работала наша артиллерия. Справа, где стоял соседний полк, вчера утром была стрельба, а со вчерашнего вечера — тишина. А ночью на востоке, там, где полагалось быть тылам, встало зарево.

К вечеру пришёл приказ, и он ничего нового не сообщил.

Гнездилова накрыло за час до этого — миной, у штабной избы; его унесли живым, без сознания, с раздробленной ногой, и Ковалёв, глядя, как его грузят на повозку, подумал одну совершенно неуместную вещь: ногу отнимут. Полком вступил командовать капитан Ситников, помначштаба, тот самый, с воспалёнными глазами, у которого две недели назад Ковалёв отбил восемь человек и не дал их на рытьё окопов.

Он собрал командиров в одиннадцать ночи.

— Прорываемся на восток. Направление — Ольховка, переправа через Вопец. Мост, по данным разведки, цел, но он под наблюдением. Выходим двумя колоннами, порядок движения... — Ситников говорил ровно, без выражения, и было видно, что он спит стоя и держится на чём-то последнем. — Ковалёв. Твоя батарея идёт со второй колонной. У переправы разворачиваешься и прикрываешь выход. Уйдёшь последним.

— Есть уйти последним. Товарищ капитан, разрешите вопрос по боепитанию.

— Нет боепитания, — сказал Ситников. — Что при себе, то и есть.

При себе было двадцать шесть снарядов на три ствола. Из них бронебойных — девять.

Пошли в час ночи.

Сорок километров лесами, по гатям, по просекам, ночью, с тремя пушками на четырёх лошадях. Ковалёв потом, много позже, вспоминал эту ночь не как бой и не как марш, а как работу — тупую, бесконечную, состоявшую из одного повторяющегося действия: вытолкнуть.

Орудие садилось. Люди подходили, брались, толкали, орудие вылезало, проезжало двадцать метров и садилось снова.

К четырём утра лошадь Бабушкина легла и не встала. Её пристрелили, и три версты первое орудие тащили на себе — двенадцать человек, посменно, по восемь у станин.

Тюрин на привале сказал странную вещь. Он сидел, привалившись к колесу, и смотрел на пушку снизу вверх, как на трактор, который отказал в поле.

— Товарищ лейтенант, а мы её сколько уже везём? Не эту. Вообще.

— Тридцать шесть суток, — сказал Ковалёв, посчитав.

— Ага, — сказал Тюрин и закрыл глаза.

На рассвете колонна вышла к медсанбату.

Он стоял в деревне Красный Бор — сорок с чем-то раненых, две палатки, врач, две сестры и никакого транспорта, потому что транспорт ушёл третьего дня и не вернулся. Ситников остановил колонну и распорядился грузить раненых на всё, что катится.

На батарею взяли шестерых. Двоих посадили на передок, четверых уложили на снарядные ящики, привязав, и повозка сразу пошла тяжелее.

А седьмой подошёл сам.

Он шёл, держась за плечо санитара, и левая половина лица у него была замотана, а правый глаз смотрел — и Ковалёв узнал его раньше, чем узнал.

— Илюшин.