Он сказал: «правее», и Лапин довернул правее. Он сказал: «выше два», и Лапин поставил выше два. Мальчишка из ремесленного училища, которого две недели гоняли крутить маховик с тряпкой на глазах, клал осколочные в кусты в ста пятидесяти метрах от себя, и клал ровно, а Бабушкин рядом с ним не смотрел в панораму — Бабушкин смотрел на кусты и говорил, куда переносить.

С трёх сторон по низине били три орудия. Автоматчики в кустах продержались минут семь и вылезли обратно, оставив в низине то, что оставляют.

К половине двенадцатого всё кончилось.

Ковалёв спустился со ската — уже потом, когда стало тихо, и не бегом, а нормальным шагом, — и пошёл смотреть свою батарею.

Первое орудие: цело, ствол горячий, вокруг гильзы по щиколотку. Лапин сидел на станине, и его трясло — теперь, задним числом, как и положено. Бабушкин стоял над ним и держал руку у него на плече, огромную, как коровье вымя, и молчал.

Двое из расчёта лежали рядом, накрытые плащ-палаткой.

Второе орудие Тюрина: цело, потерь нет, ствол расстрелян до синевы.

Четвёртое: цело.

Третьего орудия не было.

Ствол сорвало с люльки и отбросило на десять метров, станины скрутило винтом. Из хода сообщения к этому месту тянулся след — по земле, полосой, как будто волокли мешок.

— Он последним пошёл, — сказал Кузьмин, тот самый, которого утром откапывали, и голос у него был никакой. — Сержант Дудник. Он же командир, он последним. Мы уже в лощине были, а его на выходе...

Ковалёв постоял над тем, что осталось от третьего орудия.

Три выстрела. Он сказал: три, не четыре. Дудник сделал три и пошёл в ход, всё по-написанному, до последней запятой, и четверо из пяти были живы, потому что ночью восемьдесят метров рыли в полный профиль с коленом.

Один — не был.

Это была правильная арифметика. Он это знал заранее — вчера, когда рисовал схему и ставил в центре крестик. Он знал, кого туда ставит, и знал, что за это будет, и всё равно поставил, и всё сработало.

Разница между сегодняшним днём и всеми предыдущими была ровно в этом: раньше он платил, потому что ошибался или не успевал. Сегодня он заплатил, потому что так было выгоднее.

Одиннадцать танков пришло. Шесть осталось на поле. Полк удержал высоту 44,2 и держал её ещё сутки.

Вечером Сычёв принёс ведомость.

— Расход: бронебойных тридцать один, осколочных пятьдесят четыре. Осталось: бронебойных двенадцать, осколочных двадцать. Матчасть: три орудия, четвёртое разбито безвозвратно, ствол в ремонт не годен, докладную я написал. Людей... — старшина перевернул страницу. — Трое, товарищ лейтенант. Дудник, Гарипов, Мешков.

Ковалёв взял карандаш.

— Товарищ лейтенант, — сказал Сычёв.

— Ну.

— Комбат Бондарев приходил. Просил передать: взвод у него положили весь, шестнадцать человек. Он не в претензии. Он сказал: артиллерия шесть коробок сожгла, а его взвод бы столько не сжёг ни в жизнь. — Старшина помолчал. — И ещё сказал: скажите ему, что он правильно сделал, что не пришёл. У него, говорит, лицо было такое, что он вот-вот прибежит.

Ковалёв расписался. Подпись вышла круглая, старательная, с наклоном влево.

Он отдал ведомость, дошёл до своей щели на скате, сел там, где лежал утром, и посмотрел на поле, где ещё дымили шесть коробок и где в двухстах метрах внизу стояло разбитое, скрученное винтом третье орудие.

Потом достал тетрадь и записал итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Не пошёл.

Глава 8

Эмка пришла на позиции в девять утра, и Сычёв увидел её первым.

— Товарищ лейтенант. Начальство.

Начальства было трое: подполковник в артиллерийской фуражке, при нём капитан с планшетом и третий — молодой, в новенькой гимнастёрке, с малиновыми петлицами и одним квадратом в них. Младший лейтенант государственной безопасности.

Ковалёв доложил как положено. Подполковник выслушал, назвался — Званцев, начальник артиллерии дивизии — и без всякого перехода сказал:

— Показывай.

Дальше два часа Ковалёв водил его по рубежу, и это были странные два часа, потому что впервые за месяц он разговаривал с человеком своей профессии.

Званцев был лет сорока пяти, сухой, желтоватый, с той особой неторопливостью, какая бывает у людей, которых уже ничем не удивишь. Он лазил в окопы. Он щупал грунт на бруствере. Он сам, без подсказки, нашёл в кустах остатки ложной позиции — обугленное бревно и колёсный обод — и стоял над ними долго.

— Это ты придумал?

— Так точно.

— И немец купился?

— Четырнадцать минут артподготовки, товарищ подполковник. По бревну.

Званцев хмыкнул и полез дальше — в ход сообщения от разбитого третьего орудия, тот самый, восьмидесятиметровый, с коленом. Прошёл его весь, на карачках, не побрезговав. Вылез, отряхнул колени и посмотрел на Ковалёва уже иначе.

— Кто рыл?

— Расчёт, ночью.

— Зачем колено?

— Чтобы не простреливался вдоль.

— Из скольких вышли?