Он готовил батарею к своему отсутствию всю ночь и сделал всё, что мог.

За старшего остался Тюрин — не Сычёв, потому что старшина был хозяин, а не командир, и оба это знали, и Сычёв первым сказал: ставьте тракториста.

План на завтра Ковалёв расписал на трёх страницах, по вариантам: если пойдут по дороге; если пойдут полем слева; если начнут с артподготовки; если пустят пехоту без танков. Прошли по всем вариантам ногами, на местности, дважды. Уточнили сигналы. Проверили связь.

Мишка Курносов при нём прозвонил обе линии и доложил, довольный:

— Порядок, товарищ лейтенант. Линия к пехоте — вдоль канавы, я её ещё дёрном прикрыл. И запас провода двадцать метров, на срост.

— Молодец, — сказал Ковалёв. — Курносов, слушай. Меня завтра не будет.

— Знаю, товарищ лейтенант.

— Порывы сращивать по-прежнему. Но с головой. Понял? С головой.

— Так вы ж сами говорили: бежать не спрашивая, — удивился Мишка.

Ковалёв открыл рот и не нашёл, что сказать.

Он говорил. Он это говорил ему сам, две недели назад, глядя в глаза: не спрашивая, не докладывая, просто бежишь. И это была правда, и без этого связь не работает, и другого способа нет.

— Так точно, — сказал он наконец. — Не спрашивая. Только по канаве, Мишка. Не поверху. По канаве.

— Есть по канаве!

В Гущине его встретили плохо.

Шестнадцать человек — точнее, четырнадцать, двое не доехали, — сидели на брёвнах в берёзовой роще: капитаны, старшие лейтенанты, один майор. Все старше его званием. Все старше его теперешним лицом лет на десять — пятнадцать.

— Товарищи командиры, — сказал Званцев. — Лейтенант Ковалёв. Шесть танков за один бой, батарея цела. Слушать внимательно.

И ушёл, оставив его одного.

Первые сорок минут были тяжёлые. Он говорил, а они сидели с лицами людей, которых оторвали от дела, чтобы мальчишка учил их воевать. Один, толстый капитан с забинтованной шеей, откровенно дремал.

Ковалёв это чувствовал и упрямо гнул своё, потому что знал: спорить с сорока минутами недоверия бесполезно, надо просто пережить их и дойти до цифры, которая всё меняет.

Он дошёл до неё на сорок второй минуте.

— ...Поэтому позиций три. И первой делается ложная. Она обходится в бревно, старое колесо и два человеко-часа. — Он оглядел рощу. — Восьмого августа под Лесками ложная позиция моей батареи приняла четырнадцать минут артподготовки дивизиона. Это, по моему подсчёту, около двухсот выстрелов. Двести немецких снарядов легли в бревно.

Толстый капитан открыл глаза.

— Сколько-сколько? — спросил он.

Дальше было легче. Дальше они спрашивали, спорили, лезли смотреть схему, которую Ковалёв рисовал прутиком на земле. Майор — начальник артиллерии соседнего полка — записывал в блокнот дословно. Толстый капитан, оказавшийся вовсе не толстым, а опухшим от бессонницы, поймал его в перерыве и минут двадцать выспрашивал про телефонную линию между орудиями: как тянуть, где брать провод, что делать, когда рвёт.

— Держи, — сказал ему Ковалёв и отдал вырванный из тетради листок. Тот самый, из четырёх, что писал в сарае при коптилке. — Первый пункт вслух прочти своим командирам орудий.

— «Командир орудия — не наводчик», — прочёл капитан. Поднял глаза. — А это ты к чему?

— К тому, что я это правило написал после того, как сам его нарушил, — сказал Ковалёв. — И мне это стоило человека.

Занятие кончилось в двенадцать. Обратно он ехал на попутной полуторке и всю дорогу — двадцать два километра, час сорок по разбитой грейдерной — слушал, как впереди работает артиллерия.

Она работала на его участке.

Он спрыгнул с машины, не доезжая, и последний километр бежал.

Всё уже кончилось. По полю дотлевали две коробки, у дороги стоял чадящий бронетранспортёр. Батарея была на местах, орудия целы, стволы горячие. Тюрин пошёл ему навстречу — серый, в глине, но целый, — и начал докладывать, и Ковалёв по его лицу понял всё раньше, чем тот дошёл до сути.

— Отбились, товарищ лейтенант. По второму варианту, полем слева, как вы писали. Первое и третье с фланга, я — с гребня. Две коробки и транспортёр. Потерь... — Тюрин запнулся. — Потери есть, товарищ лейтенант.

— Кто.

— Курносов.

Ковалёв ничего не сказал.

— Линию перебило на третьей минуте, — говорил Тюрин, глядя в сторону. — К пехоте линию. Он побежал сращивать. По канаве побежал, как положено, всё как положено, товарищ лейтенант, я сам видел. Он до порыва добрался. Он его срастил. — Тюрин потёр лицо ладонью. — А на обратном пути мина.

— Где он?

— В ольшанике. Сычёв там.

Мишка лежал на плащ-палатке, и у него было очень маленькое лицо. Ковалёв не помнил, чтобы оно было таким маленьким. В кулаке у него, у мёртвого, был зажат кусок провода с аккуратной, туго замотанной изолентой скруткой.

Сычёв стоял рядом.