— Вы четыре коробки сожгли. Никто в полку столько не сжёг. Комбат вон ходит, хвалится, будто сам стрелял.

— Говори дальше, — сказал Ковалёв. — Ты не за этим начал.

Сычёв помолчал, глядя в сторону.

— Вы наверху сидели, товарищ лейтенант. Правильно сидели. Я, дурак, ещё думал — чего это командир от пушки прячется. — Он поднял глаза. — А потом вы вниз побежали.

— Побежал.

— Ну вот и всё, — сказал старшина. — Больше ничего сказать не имею.

Он забрал ведомость и ушёл, и был совершенно, до последней буквы прав, и оба они это знали.

Ковалёв просидел у остывающего орудия до темноты.

Он честно попробовал разобрать это по частям, как разбирают отказ механизма. Если бы остался наверху — второе орудие получило бы предупреждение и развернулось встречать пехоту, и Прошин, может быть, был бы жив. Но тогда четвёртый танк, тот, что разбил Илюшина, гулял бы по нашему берегу без помех, и вышел бы к первой траншее, и там у Ремизова не было бы ничего. И тогда счёт был бы другой, и, возможно, длиннее.

Может быть. Может быть, может быть.

Всё это было правдой, и вся эта правда была ему сейчас не нужна, потому что настоящий ответ он знал и без разбора, и ответ был короткий.

Он побежал вниз не потому, что так было лучше для взвода. Он побежал, потому что там была пушка, и стрелять умел он.

Ковалёв достал тетрадь, нашёл вчерашнюю страницу, где было записано про сержанта, которого мало не поставить, и ниже, под ней, вывел чужим круглым почерком одну строчку — самую нужную из всех, что он написал за четыре дня:

Стрелял сам.

Глава 6

Полк отходил третьи сутки, и дождь шёл третьи сутки, и это было единственное, за что Ковалёв был дождю благодарен: в дождь не летают.

Дорога раскисла. Орудия шли тяжело, лошади вязли, на подъёмах взвод — семь человек — впрягался и толкал. Люди спали на ходу. Ковалёв уже знал, как это выглядит: человек идёт ровно, держит темп, а глаза у него закрыты, и если перед ним остановится идущий впереди, он в него упрётся и постоит, тоже не открывая глаз.

Он не спал сам и ловил себя на том, что перестал этому удивляться. Тело держало. Двадцать три года — прекрасный возраст, лучшее, что случилось с ним за последние двадцать лет, и он расходовал этот возраст, как расходуют трофейный бензин: не жалея, потому что второй канистры не будет.

На привалах он писал.

Тетрадь была одна — та самая, лейтенантская, с конспектом по матчасти и с невыполненным обещанием написать матери. Ковалёв писал на последних страницах, с конца, мелко, огрызком карандаша, а когда карандаш кончился, Сычёв достал новый, тоже огрызок, и никаких вопросов не задал.

Записывал он вещи, которые в июле сорок первого года не были написаны нигде.

«Позиций три: основная, запасная, ложная. Ложную делать первой». «После двух выстрелов — менять. После трёх — менять обязательно». «Трава перед стволом — мокрая. Проверить лично. У каждого орудия». «Стрелять по борту с трёхсот. По лбу не стрелять никогда». «Связь: две линии. Между орудиями и к пехоте. Провод в канаву». «Отделение прикрытия на орудие. Просить у пехоты заранее, не в бою».

Он перечитал и подумал, что это похоже на наставление, написанное человеком, который прочёл про войну книжку. Так оно и было. Разница состояла только в том, что книжку эту напишут через четыре года — по итогам, по трупам, по опыту, оплаченному миллионами, — и назовут её обобщением боевого опыта.

Ковалёв закрыл тетрадь. Плагиат у будущего. Единственный вид воровства, который он мог себе позволить и который никого не обеднял.

Пополнение пришло на четвёртые сутки, в Кузнечиху, где полк встал на днёвку.

Четырнадцать человек. Ковалёв построил их у сарая и пошёл вдоль строя, глядя в лица и задавая один вопрос: кто.

Двое из запасного полка, обученные, из них один — сержант Дудник, до войны счетовод в райпо, аккуратный, с круглым спокойным лицом. Пятеро — пехота из разбитых частей, из тех, кого собирали на переправах. Трое — обозники. Двое — из строительного батальона, лопату держали, орудие видели издали. И один — совсем мальчишка, семнадцати лет, добровольцем, из ремесленного училища, до того счастливый, что попал к пушкам, что на него было больно смотреть.

Итого артиллеристов — трое. Считая Дудника.

— Сычёв.

— Я.

— Что скажешь?

Старшина оглядел строй тем самым взглядом, каким считал ящики.

— Скажу, что за неделю их не выучить, товарищ лейтенант.

— За неделю — нет. У нас день.

Он начал в шесть утра и работал до темноты, и это был самый странный день его новой войны, потому что в этот день он не воевал.

Первое, что он сделал, — отменил лекции. Никаких «краткая характеристика материальной части»: у него не было ни времени, ни классной доски, ни людей, способных на четвёртые сутки без сна воспринимать слова.

Он поставил орудия и стал гонять нормативы.

— Изготовиться к бою. Время пошло.