Значит, Петербург. Но… Вернувшись, мы своими ногами придем в вотчину Аниного папеньки - в город, где у графа Батурина связи в каждом ведомстве и где он нас будет ждать. И начнется. Хотя справиться с нами ему будет не так просто, как ему кажется. Закон, как объяснил Розенталь, наполовину за нас. Знакомств я на этой войне нажил столько, что иному чиновнику на две карьеры хватит, даже ордена заработал. И все-таки выходило пятьдесят на пятьдесят. Папенька костьми ляжет, чтобы вышло по его. Такие люди не умеют иначе: для них уступить - хуже, чем проиграть.

Из этих расчетов меня вывел стук ведра.

В дверях перевязочной стоял санитар-китаец Сюй. Тот самый, который проверял Мельникова на мертвость. Сейчас он держал ведро с углем и кланялся.

- Уголь. Топить.

- У нас топлено, - сказал Савельев от стола. - Ты чего приперся?

- Моя перепутал. - Сюй заулыбался, закивал, попятился. - Моя пойдет.

И ушел, шаркая. Как мне показалось, нарочито. И язык он коверкает специально. Гораздо лучше он знает русский, чем притворяется.

- Развелось их, - проворчал Савельев. - Ходят и ходят.

После перевязок меня поймал в коридоре Гольдин.

- Вадим Александрович, двенадцатая партия по титру лучше всех, Гринберг подтвердил. Я к вечеру перепишу таблицу начисто... - Он посмотрел на меня внимательнее и осекся. - А что вы такой хмурый? Все же хорошо. Мещеряков на ногу пойдет, мазь работает. Мы с вами, между прочим, делаем науку, которая будет жить дольше нас. Радоваться надо!

- Я не хмурый, Яков Наумович. - Я взял у него ведомость. - Показалось вам.

- А, ну если так, - он мгновенно успокоился. - Тогда таблицу я вам завтра к обходу положу.

Вечером я пересказал Ане весь разговор с Ракитиным.

- Значит, уезжаем, - сказала она.

- Да. Когда - неизвестно, но скоро. Счет пойдет на дни.

- Если надо - поедем. Я начну разбирать вещи заранее, понемногу, чтобы никто не заметил. И вот что, Вадим. Семена надо взять с собой. Если согласится.

- Я сегодня думал о том же самом.

- Разумеется, думал. - Она чуть улыбнулась. - Своих не бросают. Кстати, эту фразу я услышала от господина Ли, в твоем пересказе. Хоть какая-то от него польза.

Потом улыбка исчезла.

- А в Петербурге придется воевать с папенькой. Ты ведь это понимаешь? Сказать про него «упрямый» - значит ничего не сказать. Он двадцать лет не разговаривает с родным братом из-за межи в имении. Из-за межи, Вадим. А тут я.

- Кстати, о папеньке. - Я вспомнил утро. - Человек от Вельяминова не появлялся?

- Приходил днем. Справлялся, не будет ли ответа. - Анна разгладила скатерть ладонью. - Я ответила, как советовал Розенталь: передайте полковнику - благодарю, не поеду. Он кивнул и ушел. Но я днем написала настоящий ответ.

- Розенталь просил графу письменно не отвечать. Каждая строка станет бумагой в деле.

- Я помню. - Она достала из ящика сложенные листы. - Поэтому я писала очень осторожно. В этом письме нет ни одного слова, которое работало бы против нас. Пусть подошьют к делу, я не против. И потом... - Она помедлила. - Отцу я хочу ответить сама. Не через полковника, не тремя словами через денщика. Он написал мне - я напишу ему. Прочти.

Я взял листы.

«Папа.

Письмо твое я получила и прочла. Отвечаю сразу на главное, чтобы тебе не пришлось искать ответ между строк: я не поеду. Я не оставлю мужа. Решение это окончательное, и никакие средства, которыми ты грозишь, его не переменят.

Теперь о том, что ты, судя по письму, понимаешь неверно.

Из Италии я уехала сама. Одна, тайно, никому не сказав. Вадим Александрович Дмитриев не знал о моем отъезде ничего. Он не звал меня, не присылал мне ни денег, ни писем, не устраивал моей дороги. Он увидел меня в Харбине уже тяжело больной, без памяти, и первое, что он для меня сделал, - спас мне жизнь. Если ты намерен обвинять его в моем похищении, тебе придется сперва объяснить, каким образом похищенная сама, тайно от похитителя, проехала несколько тысяч верст.

О венчании. Я знала, что делаю. В день венчания я была в полной памяти и ясном сознании, это могут подтвердить священник, врачи и сестры, бывшие при этом. Никто меня не принуждал и не уговаривал. Я хотела стать женой Дмитриева до болезни, хотела в тот день и хочу теперь. Если духовные власти пожелают меня спросить, я повторю это им - под присягой, перед любым церковным начальством, где угодно. Ты можешь оспаривать бумаги, разрешения и действия священника. Но тебе придется оспорить меня саму. Я там была, папа. Я помню венчание. Я сказала «да», потому что хотела этого.

Ты, вероятно, воображаешь, что я живу в нищете и скоро сама запрошусь домой. Расстрою тебя: у нас маленькая квартира, мы не богаты, хозяйство я веду сама, и вместо штата прислуги у нас одна приходящая помощница. Еще я помогаю мужу вести медицинские записи. Мне этого достаточно. У меня нет двенадцати лакеев, и, представь себе, я от этого не страдаю. Впервые моя жизнь принадлежит мне, и я счастливее, чем была на Английской набережной или в Италии.