- Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает - на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.

- Наследство пусть оставит себе, - сказала Аня.

- Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. - Розенталь произнес это без улыбки. - Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы - замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать - приказал бы.

Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.

- Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь - не ваш возраст. Козырь вот здесь.

Он развернул письмо и постучал карандашом по строке.

- «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

- Заражение крови, - сказал я. - Тяжелое. За несколько дней до того - операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании - но слаба.

- Вот. - Розенталь записал что-то на листе. - А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом - с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

- Я была в полной памяти, - сказала Аня. - Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.

- Я вам верю, Анна Николаевна. Беда в том, что спрашивать буду не я. Консистория затребует бумаги и станет опрашивать свидетелей, а у вашего отца, судя по этому письму, достанет возможностей позаботиться, чтобы разбирали дело не в Харбине и не те люди, которые чем-либо обязаны вашему мужу. Он, собственно, об этом прямо и пишет, вот, в конце. Это не слог обиженного отца. Это слог человека, которому объяснили процедуру.

- Положим, он этого добьется, - сказала Аня. - Признают, что венчание незаконно. Что тогда?

- Тогда, Анна Николаевна, все возвращается на исходные места. Брака нет - нет и замужней женщины. Есть несовершеннолетняя дочь графа Батурина, состоящая под родительской властью до двадцати одного года. И вот тогда он в полном своем праве: определить ваше местожительство, истребовать вас к себе, а всякого, кто станет между вами и им, преследовать законом. Поэтому за брак вам следует держаться так, как держатся за перила над водой. Это не оборот речи, это юридическое существо вашего дела.

Аня ничего не ответила.

- А священник? - спросил я.

- Священнику разбирательство обеспечено при любом исходе. Брачный обыск, разрешения, само венчание больной вне обычного порядка - если граф подаст, духовное начальство обязано будет проверить каждую мелочь. Пусть ваш отец Павел трижды прав и в итоге полностью оправдается - само дело он получит: объяснения, запросы, вызовы. Для приходского священника это годы нервов.

- Он венчал нас по совести, - тихо сказала Анна.

- Не сомневаюсь. Но разбирать будут не совесть, а бумаги. - Розенталь перевернул лист письма. - Дальше. Уголовное преследование, о котором граф пишет, - вещь тоже не выдуманная. Статьи о похищении незамужней женщины для вступления в брак из Уложения никуда не делись, и жалоба родителей по ним имеет собственный вес.

- Она приехала сама, - сказал я. - Через полмира, одна.

- Знаю. И вы это, вероятно, докажете. Вопрос - где и когда. Возбудить дело и доказать вину - разные ступени. Для первой довольно жалобы и настойчивости, а настойчивости вашему тестю, полагаю, не занимать. Дальше - следствие, допросы, переписка между ведомствами. Оправдательный конец такого дела наступает нескоро и поэтому радует мало.

Он помолчал, снова взял письмо.

- А вот это, господа, самое серьезное место во всем письме. Скажу вам прямо, Вадим Александрович: Синода бойтесь во вторую очередь. В первую бойтесь медицинского начальства.

- Почему?