- Врачебное управление в министерстве недавно перестроили, теперь этими делами ведает главный врачебный инспектор, и надзор поставлен строже прежнего: врачебная деятельность, аптеки, лаборатории - все под ним. Теперь смотрите, что напишет граф. Врач ввел его семнадцатилетней дочери, находившейся в тяжелом состоянии, вещество неизвестного состава. Действующее начало не установлено. Концентрация не установлена. Изготовление кустарное, домашнее. Введение - под кожу, то есть путь наиболее ответственный. - Розенталь поднял на меня глаза. - Было? И сильная реакция на лекарство?

- Был жар и озноб после первого укола. Это ожидаемое действие, оно проходит.

- Для вас - ожидаемое действие. Для чиновника из врачебного управления - «сильная реакция после введения неизвестного вещества». Почувствуйте разницу. Медицинский совет, когда рассматривает новые средства, спрашивает о составе, способе приготовления, дозировке, испытаниях. Что вы ответите про состав?

- Правду. Что состава в точности не знает пока никто, а действие измерено и записано.

- Вот именно. - Он положил письмо. - Поймите меня верно: я не сужу, спасли вы жену или нет. По-человечески я вижу перед собой живую и, простите, на редкость ясно мыслящую госпожу Дмитриеву. Но проверяющему это придется доказывать - и доказывать будете вы, по всей форме, с бумагами, пока ваша работа стоит. И вот тут я обязан сказать вам главное. - Розенталь снял очки.

- Чтобы уничтожить вас, Вадим Александрович, вашему тестю даже не нужно выигрывать. Ни единого дела. Достаточно, чтобы дела начались. Вас на время расследования отстраняют от госпиталя. Требуют истории болезни. Запрещают применение вашего средства - до выяснения, разумеется, но выяснение имеет свойство длиться. Вызывают объясняться: сперва здесь, потом выше. Параллельно консистория спрашивает о венчании, а следователь - об обстоятельствах приезда вашей супруги. Все разом, и длиться это будет месяцами.

Я слушал и думал. Больные в отделении. Мещеряков. Наблюдения, партии, ведомости Гринберга, статья. Все это висело теперь на одной жалобе одного человека.

- И последнее, чтобы картина была полной, - сказал Розенталь. - Пока вы муж и жена, увезти Анну Николаевну силой нельзя, я говорил. Но если граф добьется возбуждения дела - все равно какого, духовного или уголовного - и вызова вас в Петербург или в консисторию, положение переменится. Вас могут обязать явиться для разбирательства. Это не «домой под конвоем». Но рассчитывает он, думаю, именно на то, что по существу выйдет так: вы там, госпожа Дмитриева здесь.

- Утешительно, - сказал я.

- Я не утешитель, я поверенный. - Он собрал листы письма. - Итог такой. Ваш тесть не всесилен. Уничтожить ваш брак росчерком пера он не может, забрать дочь силой не может тоже. Но он богат, упорен и - это хуже всего - действует не выдумками, а в пределах порядка, который в самом деле существует. С таким противником можно спорить. Нельзя одного: делать вид, что его нет.

- Что вы советуете? - спросила Аня.

- На сегодня - немногое. Письменно графу не отвечать вовсе: он письменного ответа и не требует, а всякая ваша строка станет бумагой в деле. Полковнику, когда решите, несколько слов, вежливых и коротких, без объяснений. Дальше: соберите и держите под рукой все, что касается венчания и болезни. Метрическую выпись, имена поручителей, скорбный лист с подписями врачей - все, из чего видно, что больная была в сознании и запись сделана по форме. Предупредите священника, чтобы его книги были в порядке: пусть проверит сам, раньше чужих. И живите, как жили. Если начнется - а я не поручусь, что не начнется, - идите ко мне прежде, чем объясняться с любым начальством. Первые объяснения портят дела чаще, чем первые ошибки.

Я спросил, сколько должен за совет. Он назвал цену умеренную, для конторы с такой табличкой даже скромную, и, принимая деньги, прибавил, что дела духовного суда ведет с меньшей охотой, чем гражданские, но вести будет, если понадобится: такие дела, сказал он, попадаются поверенному раз в десять лет, и упускать их грех.

На улице мороз стоял тот же, а день будто потемнел. Аня взяла меня под руку, и полквартала мы прошли молча.

- Он умеет, - сказала она наконец. - Отец. Даже за десять тысяч верст умеет сделать так, чтобы у людей испортилась жизнь. Сейчас понимаю, что воевать придется долго и скучно, бумагами. - Она сжала мой локоть. - Ничего.

Извозчик довез нас до Пристани к сумеркам. Во дворе у поленницы стоял человек, и я узнал его раньше, чем рука дошла до кармана с браунингом: Черепанов.

- Вадим Александрович, добрый вечер. На два слова.

- Я поднимусь, - сказала Аня и пошла к лестнице, не оглядываясь: порядок этот она знала уже не хуже меня.

Черепанов подождал, пока наверху стукнет дверь.

- Велено передать: господин Ли просит вас сегодня к семи. Там же, где всегда.

- Понял. Буду.

Он тронул шапку и ушел за угол, в сторону лавки. Я постоял, послушал двор - тихо, только у Ковалева внизу двигали что-то железное - и поднялся к себе.

- Ужин будет к твоему возвращению. И, Вадим... - Она помедлила. - День сегодня такой, что я скажу это. Возвращайся, пожалуйста.

- Всегда возвращался.

- Вот и продолжай в том же духе.

Браунинг я переложил в карман сюртука и вышел.