О моем муже. Этот человек дважды спас мне жизнь. Он военный врач, он лечит раненых, которых другие лечить отказались, и рискует положением ради способов лечения, которые действительно спасают. Его уважают врачи госпиталя и помнят солдаты, которых он поставил на ноги. Больше я его защищать не стану: он в этом не нуждается.

Теперь подумай, что будет, если ты исполнишь свои угрозы. Дело перестанет быть семейным в тот же день. Будут свидетели - их много, от Одессы до Харбина. Будет поднята моя история болезни, будут опрошены врачи и священник, будет установлено все то, что я написала выше. И все это почти наверняка попадет в газеты, потому что ты человек слишком известный, чтобы такое разбирательство осталось частным. Ты грозишь опозорить нас. Опозоришься ты.

Я не хочу этого, и потому предлагаю тебе просто: оставь нас в покое. Не хочешь считать Дмитриева зятем - не считай. Не хочешь мне писать - не пиши. Хочешь лишить меня содержания и наследства - лишай, я принимаю это заранее и спокойно: я выходила замуж не ради твоих денег и жить на них против твоей воли не собираюсь. Твой главный рычаг не работает, папа. Прими это и остановись, пока еще можно остановиться без огласки и без стыда.

Я не отрекаюсь от тебя. Я не перестала быть твоей дочерью оттого, что стала женой. Я не хочу превращать тебя во врага и надеюсь, что когда-нибудь мы сможем говорить друг с другом по-человечески. Но знай: если ты заставишь меня выбирать между мужем и твоим требованием, я выберу мужа. Всякий раз. Не заставляй меня воевать с тобой - эту войну ты проиграешь, и проиграешь публично.

Я люблю тебя. Но вернуться не могу и не хочу.

Анна Дмитриева»

Я дочитал и еще раз посмотрел на последнюю строку. Не «Анна», не «твоя дочь». Анна Дмитриева. Всю ее жизнь он читал под этим почерком «Анна Батурина» - на тетрадях, на записках, на поздравлениях к именинам. Подпись била точнее любой фразы в письме.

- Отправляем?

- Завтра. Вместе.

Назавтра после службы мы поехали в почтово-телеграфную контору в Новом городе. Очередь стояла небольшая: два приказчика с пачками накладных, дама с посылкой, унтер с денежным переводом. Письмо Аня подала в окошко сама и попросила заказным. Чиновник взвесил, наклеил марки, пристукнул штемпелем и выдал расписку - серую бумажку с номером, которую Аня аккуратно убрала в сумочку, как убирают квитанцию на сданный багаж. Десять тысяч верст, три недели пути. Где-то в Петербурге, на Английской набережной, это письмо ляжет на стол среди прочей почты, и утро одного немолодого упрямого человека будет испорчено всерьез и надолго.

- Все, - сказала Аня на крыльце. Выдохнула, как вынырнув из воды. - Теперь чаю. Горячего и с чем-нибудь вкусным.

Кафе нашлось тут же, через улицу, - маленькое, на шесть столиков, с запотевшим окном и печкой в углу. Хозяйка, полная дама в вязаной кофте, принесла чайник, к нему сливки и тарелку с пирожными. Народу было немного: два железнодорожника у окна да старик с газетой.

Хвост я заметил еще у почты - молодой китаец в ватной куртке, из тех самых, примелькавшихся. Через минуту после нас он вошел в кафе, сел за столик у двери, спросил чаю и стал греть руки о стакан. На нас он посматривал - не грубо, вполглаза, поверх стакана, но посматривал.

- Наш? - тихо спросила Аня, не поворачивая головы.

- Наш.

- Ну и пусть смотрит. - Она выбрала пирожное, самое большое, с кремом, и подвинула тарелку мне. - Пусть смотрит сколько хочет и докладывает кому положено. Пусть видит, что мы счастливы.

И она налила чаю - сначала мне, потом себе.

*****

Глава 3

Черепанов нашел меня через день, под вечер, у госпитальных ворот: тронул шапку, буркнул вполголоса, что господин Ли просит к семи, там же, и ушел, не оглядываясь. Я доработал, что оставалось, предупредил Аню через санитара запиской, что задержусь, и к семи сидел за знакомой перегородкой в Фуцзядяне.

Чайник уже стоял на столе. Ли разлил чай. Как обычно, демонстративно: сначала мне, как дорогому гостю, потом себе, и заговорил.

- День назначен, доктор. Послезавтра, в девять вечера.

Я промолчал.

- Придете в Фуцзядянь. Второй проулок от угольных рядов, дом с крашеной дверью, во дворе вас будут ждать. Поняли, где? Оттуда вас повезут. Возьмите с собой сумку с перевязочным и лекарствами. Дело у вас такое: за рекой, на выселках, рожает жена дорожного мастера, роды тяжелые, послано за врачом. Мастер там живет в самом деле, и жена его в самом деле на сносях. Хотя никто проверять не будет.

- Хорошо, - кивнул я. - Теперь о том, что после. Допустим, я проехал, ваш человек сделал то, что хотел, я вернулся. Но через несколько часов мост взлетает на воздух, и к утру Харбин перетряхивают целиком. Вспомнят всех, кто в ту ночь ездил через реку. Путь в Англию для меня и моей жены должен начаться сразу после того, как я выберусь на берег.

Ли выслушал меня очень спокойно.

- Правильно.

Он долил мне чаю.