— Я не знаю, где он находится, — я спешу перебросить волосы через плечо, чтобы он их случайно не спалил. — Но это не значит, что мы не можем найти его вместе. Мы можем обыскать все четыре моря. До тех пор, пока мы не привлекаем лишнего внимания, — я выразительно смотрю на его руку, — и пока я не истекаю кровью и не использую свою магию, мы должны быть в безопасности.

Даже когда я произносила это, безысходность тугим узлом скручивала внутренности.

Должно быть, то же самое происходило и у него, потому что он смотрит на меня волком:

— У меня нет времени шататься по миру с проклятой русалкой. Мне нужно найти Абисс, и нужно найти его прямо сейчас.

— Зачем? — Разочарование пульсирует в моей груди от его твердолобого упрямства. Как проклятая собака с костью. — Почему ты так отчаянно рвёшься в место, которого нет? — И на этой ноте зерно тревоги прорастает сквозь моё раздражение. Зачем ради этого спасать русалку от виселицы? Люди ненавидят мерроу, и Арион ясно дал понять, что, пусть даже с крыльями, он ничем от них не отличается. Что такого ценного скрывается в этой легендарной утопии, раз ему это так чертовски необходимо?

Он сверлит меня взглядом, смотрит на сияющую между нами связь, пока пламя в его руке наконец медленно не гаснет. Затем он издает тяжёлый, горький вздох и произносит:

— Я ищу сердце Мортема, Бога Смерти и Великого Правителя Бездны. Оно погребено где-то в Абиссе, там, где русалка вырвала его из его груди.

Я смотрю на него, ожидая развязки этой шутки.

Но меня пугает то, что Арион произнёс это с абсолютно серьёзным лицом. Он не улыбается, не усмехается и даже бровью не ведёт. Что само по себе звучит как издевка. Верить в существование Абисса — это одно, но искать сердце Мортема? Я не могу сдержаться: пузырь смеха срывается с моих губ. Он абсурден. Он резко отстраняется от меня, а я сгибаюсь пополам, не в силах сдержать хохот, пока он огрызается:

— Я абсолютно серьёзно.

Пробираясь за ним через обломки, я начинаю смеяться ещё громче. Ну конечно же, он серьёзно. Конечно, ему нужно сердце бога. И не какого-то там абстрактного божества, а самого Мортема. Самого первого врага всех мерроу. Той самой причины, по которой на русалок охотятся и вырезают их в ту же секунду, как мы ступаем на землю. Это настолько грёбаный абсурд, что у меня просто не хватает сил. И в мгновение ока мне становится совсем не смешно.

— Хочешь знать правду о своем драгоценном Абиссе? Хочешь узнать, как всё было на самом деле? — Когда он не отвечает, продолжая шагать вперёд, я с трудом подавляю желание схватить кусок скалы и запустить ему в затылок. — Абисс не был создан человеческим богом, и уж точно не Мортемом. Его создала наша богиня. Вила. Матерь жизни, любви и моря. А та русалка-предательница, которую ты так упоенно ненавидишь? Это фарс, — шиплю я. — Мортем не был обманут ни одной мерроу. Он был одержим Вилой, безумно влюблён в неё, и когда она не ответила взаимностью, он стал карать её за каждого любовника, которого она выбирала. Он был высокомерным, жадным и порочным. У неё просто не оставалось выбора, кроме как…

— Ты ошибаешься. — Арион снова резко оборачивается; кожа на его шее покраснела от гнева. Челюсти сжаты. Даже его крылья напрягаются и подаются вперёд, когда я подхожу слишком близко. Я свирепо смотрю на топорщащиеся перья, бросая им вызов попросту попробовать ударить меня снова. — Мортем был Богом Жизни до того, как его обманула паршивая русалочья тварь. В нашем пантеоне никогда не было никакой богини.

Он выплёвывает это слово, словно проклятие.

Я выдавливаю ещё один смешок, только на этот раз в нём нет ни капли веселья:

— Четыре моря, четыре королевства, четыре бога — люди разделили этот мир на идеальный квадрат. Вот только мир не идеален. Он никогда не был идеальным. Существовало одно единое море до того, как человечество перегородило его своими грёбаными стенами, и было пять богов до того, как один из них погиб. Вила была Богиней Жизни. А затем твой ненаглядный Мортем убил её.

— Бред собачий, — рычит он.

Я вскидываю подбородок, отказываясь отступать:

— Нет, это правда. Мортем пытался захватить власть над Абиссом. Он пытался отобрать всё, что любила Вила, чтобы подчинить это себе — чтобы уничтожить это. Он развязал войну. Он истреблял мерроу. Он превратил Абисс в залитую кровью реликвию прошлого, и у Вилы не оставалось иного пути. Когда она призвала его на встречу у края своей рушащейся утопии, она действительно обманула его. Она вырезала источник его силы — источник его скверны, — потому что думала, что это спасёт всех остальных. Мортем любил её до такой степени, что это причиняло ей боль, чернокнижник, и эта любовь уничтожила весь мир вокруг них. Ты… ты способен это понять? — Мой голос срывается от подавленной боли, от растревоженных воспоминаний. Жуткая тьма непреклонного замка застилает периферию моего зрения, пока я говорю, и мои руки начинают дрожать.