— Часто ли ты спасал мерроу от внезапной смерти в последнее время? Или, может, кто-то из твоих собратьев спасал? — Она выплёвывает это слово, затем подбирает камень и швыряет его в меня. Моё крыло с лёгкостью отбивает его, после чего возмущённо взъерошивается. — Если бы ты просто позволил мне спасти тебя, когда ты тонул, этого бы не случилось…

— Если бы я доверился тебе, мы бы сейчас переваривались в кишечнике какой-нибудь акулы. Ты была беспомощной, бесполезной, и тебе повезло, что у меня хватило магии, чтобы вытащить нас.

Она скалит зубы в очередном рычании, но я игнорирую это. Я игнорирую её, отворачиваясь, чтобы обдумать эту новую информацию. Как бы мне ни хотелось отмахнуться от её объяснений как от очередного обмана, я не могу игнорировать то, что моё горло и рука всё ещё горят. Я не могу игнорировать собственную кровь.

Паршивая русалка. Мои колени сводит от напряжения, когда я разворачиваюсь; в груди ноет от дикого желания швырнуть её обратно акулам. Мне не следовало вытаскивать её из петли. Мне следовало смотреть, как её вешают. Я мог бы найти другой путь к Абиссу — мог бы провести больше исследований, провести следующую неделю за чтением чего угодно, прочесать все карты и поэзию. Загадки. Ответ всё ещё мог крыться в одной из них. Я мог бы найти его и без Зефиры. Я мог бы дождаться, пока мне попадётся другая русалка, ещё не убитая королём или его людьми, русалка, готовая — нет, вынужденная — работать на меня.

Дрожь проносится по моему позвоночнику, и я заглядываю под тунику, где паутина чёрных вен расходится во все стороны от сердца. Смертоносное прикосновение уже добралось до брюшного пресса. У меня нет ещё одной недели.

У меня нет другого выбора. Мне нужно найти сердце Мортема.

Она нужна мне.

Я предал своё королевство, нарушил клятвы, сбежал из дома. У меня больше нет времени искать другой путь, другую мерроу, что-либо другое. Я умираю. Я умираю, и есть только один путь вперёд.

Мне придётся положиться на русалку, которая меня уже однажды предала.

Она всё ещё свирепо смотрит на меня, переводя взгляд с моих ран на мои крылья, словно сама что-то взвешивает. Мне абсолютно насрать, что именно и что она чувствует — горит ли её горло так же, как моё, или костная усталость тоже навалилась на неё.

Нет. Если это сработает, мне нужно, чтобы она поняла. Мне нужно, чтобы она знала — без тени сомнения, — что ей больше не удастся меня обмануть.

Я здесь главный. Я всё контролирую.

И я растрачу все остатки своей силы, чтобы доказать это, даже если это убьёт меня раньше, чем она успеет сделать это сама.

Мои крылья, должно быть, согласны со мной, потому что левое резко вытягивается вперёд и вздёргивает её подбородок вверх с большей силой, чем необходимо. Оно дрожит, как кулак перед её лицом, словно предупреждая, напоминая о том, что произойдёт, если она попытается предать нас снова. Я чувствую этот удар по подбородку так, словно он пришёлся по мне самому. К счастью, я привык к боли. Игнорировать этот свежий укол раны для меня так же просто, как дышать.

Зефира, однако, отпрянула с отвращением, отбивая крыло в сторону. Мерзкая дрожь пробегает по моему позвоночнику от этого прикосновения.

— Как ты мог заметить, — огрызается она, — на моём теле нет этих дурацких перьев. Так что если я вырву их из твоих крыльев, мне может быть совсем не больно. Кровоточить будешь только ты.

Я не уверен, что верю в это. Я скалю зубы в улыбке, представляя её сломленной и окровавленной:

— Это тот риск, на который ты готова пойти?

— Ударь меня ещё раз и узнаешь. — Её ногти скребут по камню, выбивая гальку и ракушки, пока она готовится к новому броску. К атаке. Я вижу это в её глазах — жажду крови. Ярость. Она ненавидит всё это так же сильно, как и я, и — как и в камере — она не умеет скрывать свои эмоции. Они тлеют в её взгляде, каждая из них.

Что, гипотетически, должно облегчить контроль над ней. И раз уж она у меня в долгу… возможно, я смогу обернуть это в свою пользу.

Я скрещиваю руки на груди:

— У моих крыльев своя голова на плечах. Не думаю, что им понравилось тонуть.

— Своя голова на плечах? Что за херь это значит?

Мои крылья содрогаются, раскрываясь во всю ширь под её критическим взглядом, и это движение отзывается глубокой болью между лопатками. Я чувствую её всем своим нутром, хотя эта боль более привычна, чем любая другая. Мои крылья на данном этапе ничем не отличаются от остального тела, за исключением того, что они гораздо более своенравны, чем любая обычная конечность.

— То есть это не ты… двигаешь ими?

Я пожимая плечами, и перья топорщатся:

— Нет.

— Как…

Маховые перья вытягиваются вперёд, прижимаясь к её губам, заставляя её замолчать под слоем золота и слоновой кости. Она яростно отмахивается, отползая назад на своём хвосте, словно её собственная чешуя была чем-то менее оскорбительным. Менее отвратительным.

— Мы не любим говорить об этом, — произношу я, пока она убирает белую пушинку со своих губ.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, выглядя так, будто её сейчас снова вывернет:

— Вы оба сумасшедшие.

— Сказала мерроу.

Она усмехается: