— Я бы перерезала тебе горло, если бы это действительно могло причинить тебе боль.

Он прижимает руку к сердцу в напускной муке:

— Ты причиняешь мне боль, жена.

И его голос, когда он произносит это последнее слово — жена, — звучит странно интимно, почти многозначительно, словно нас двоих связывает какая-то великая, коварная тайна. Но тайн больше не осталось. Он раскрыл всё, забрал всё, оставив после себя пять пустых оболочек. Оставив меня ни с чем. У меня ничего нет. Я ничто. Из-за него.

— Значит, ты потерял своё сердце… Вила вырезала его из твоей груди, прокляла тебя на жизнь в море, а ты убил её. Не повезло, бывает, но какое отношение всё это имеет ко мне?! В чём был смысл всей этой… этой херни? Ты тратишь вечность на то, чтобы играть в игры с смертными? Ты… ты больной на всю свою грёбаную голову. — Боль. Страдания. Мучения. Логика подсказывает, что такова его природа. Он — бог человечества, бог смерти, но почему именно я? Почему это жуткое, всемогущее божество выбрало мишенью для своих истязаний меня? Чувство надвигающейся катастрофы скручивается всё туже, пока я смотрю на него. Пока он смотрит на меня.

Я упускаю что-то важное. Слишком сосредоточившись на переднем плане, чтобы разглядеть масштабную картину. А масштабная картина определённо была — я вижу её отголоски в торжестве, сквозившем в золотом взгляде Мортема. Словно прочтя мои мысли, он скалится:

— Хочешь, я напомню тебе?

Прежде чем я успею ответить, он взмахивает рукой, и тени на стенах храма приходят в движение. Они начинают сплетаться в изящные силуэты, подбираясь ближе и кружась вокруг Гавриала, вокруг Амайи и Веспер, пока наконец не замыкают кольцо вокруг Мортема и меня. Они кажутся смутно знакомыми. Крылатый мужчина и русалка. Мортем и Вила. Я узнаю эту историю на уровне инстинктов; вот он заключает её в свои объятия и целует. Она вырывается из его хватки и спасается бегством. Когда он пускается в погоню, волоски на моей шее встают дыбом, и я завороженно наблюдаю за тем, как он настигает её, обнимает, но фигура Вилы вдруг сжимается, темнеет, уходя в себя, пока окончательно не взрывается изнутри.

Голос Мортема звучит мягко, когда он заговаривает снова:

— Люди и мерроу — смертные — рассказывают историю о боге и богине, которые любили друг друга и воевали друг с другом. Понимают они истинную личность русалки или нет, суть легенды неизменна. Она прокляла меня. Я убил её. И вместе жизнь и смерть разрывают этот мир, создавая Бездны.

Пока он говорит, балет теней начинается заново; фигуры ткутся вновь, повторяя свой макабрический танец. Поцелуй. Побег. Взрыв. Жгучая боль сковывает моё горло, пока я наблюдаю за ними, и я с трудом подавляю необъяснимый всхлип. Это не имеет никакого смысла. И это имеет идеальный смысл. Мой желудок скручивает от странных, чужеродных эмоций, пока Мортем шепчет:

— Но эта сказка не совсем правдива. Я не умер. И я не проклят на прозябание в подземном мире, чтобы коротать своё бессмертное существование среди несчастных душ. Я здесь. Я паромщик.

Моё горло окончательно пережимает:

— И что с того?

— Боги этого мира всегда олицетворяют лишь одну вещь: баланс. Жизнь и смерть не могут существовать друг без друга, — произносит Мортем. При этих словах балет теней рассеивается, обращаясь в медный силуэт весов, зависших в воздухе между нами. — Если я здесь, если я лишён части своей силы и чаша весов ещё не склоняется в мою пользу, как ты думаешь, где сейчас Вила?

Весь мир сужается до его ненавистного лица.

Если то, что он говорит, правда… если он никогда не уходил…

— Она тоже никогда не уходит, — слова срываются с моих губ едва различимым шёпотом, и я неистово трясу головой, пытаясь прояснить её. Понять. Потому что баланс нарушен. Или, по крайней мере, изменён. Если Мортем лишен половины своего могущества и проклят в четырёх морях, тогда Вила… с ней тоже должно было что-то произойти. Она должна была ослабнуть. «Это вообще не имеет к тебе отношения», — сказал он, но сейчас абсолютно все смотрят на меня. Даже Арион, который протащил себя через лужу собственной крови, чтобы коснуться моей лодыжки. Его прикосновение холодное. Слишком холодное.

— Зефира, — выдыхает он.

Мой желудок ухает вниз, а рот заполняет горькая желчь.

Когда Мортем улыбается на этот раз, сами Бездны разверзаются, и Смерть смотрит на меня в ответ.

— Мы вечны, — просто говорит он.

ГЛАВА 41

ЗЕФИРА

Я отшатываюсь назад, и рука Ариона соскальзывает с моей кожи. В ушах начинает звенеть тонкий, пронзительный гул.

— Я не…

— Богиня? — заканчивает за меня Мортем. — Возможно, не сейчас, но когда-то давно ты была самым прекрасным созданием на этой земле. — Он следует за мной тенью, шаг в шаг, каким-то образом предугадывая каждое моё движение. — Вила, дорогая моя. Моя жена. Ты всегда возвращаешься домой.