И все остальные тоже. Они падают один за другим, как домино, хрипя и извиваясь на полу. Веспер. Амайя. Гавриал. Арион.

Я тут же разжимаю пальцы, отпуская его сердце, и моё торжество сменяется тошнотворным сожалением. Конечно, Мортем привязал их жизни к своей. Конечно, он не стал бы облегчать мне задачу — и всё же, каким-то образом, он её облегчил.

— Вот так, Вила, — воркует колдун. — Вложи его мне в грудь. Между рёбер. Верни моё сердце туда, где ему место.

Спасти себя.

Спасти своих друзей.

Хотя кажется, будто у меня есть выбор, множество путей, по которым я могла бы пойти — это не так. Здесь есть только один вариант.

Есть только один способ всё это исправить.

Поднявшись на ноги, я делаю маленькие, нерешительные шаги к Мортему. Каждый шаг кажется неправильным. Каждый шаг уничтожает моё самообладание, пока меня не начинает трясти крупной дрожью. Теперь он ухмыляется, смахивая розовые волосы с моего лица с притворной — лживой — нежностью, пока я подношу его сердце к рёбрам.

— Ты слишком заботливая, Вила. Ты всегда слишком сильно обо всём пеклась.

Я заставляю себя снова вскинуть подбородок, свирепо глядя на него:

— Ага, ну а ты — кусок дерьма.

И без лишних слов я толкаю орган прямо сквозь его тунику, сквозь его плоть и рёбра, в пустую полость внутри его груди.

После этого всё происходит стремительно.

Резкий вдох, и Мортем снова становится единым целым.

Едва заметное сияние разливается по его коже, а его глаза и волосы обретают потусторонний блеск. Даже я вскрикиваю при виде этого величественного и ужасающего зрелища, отступая на шаг, пока он стонет, выгибаясь внутрь, и огромные чёрные крылья с треском прорывают кожу на его лопатках. Они распахиваются во всю длину храма. Они погружают нас всех в тени — слишком тёмные, слишком живые, словно сами Бездны явились сюда.

Веспер матерится и хватает свою сестру, крепко прижимая Эос к себе. Гавриал перехватывает запястье Амайи и бросается к выходу. Заклятия, сковывавшие каждого из них, разлетаются в прах.

И Арион — он восстаёт из мёртвых, как мстящий дух, а рана в его груди затягивается прямо на моих глазах. Его почерневшие вены не исчезают, но тускнеют, превращаясь в едва заметное серебро на красивой светло-коричневой коже, а его крылья больше не дёргаются беспомощно. Они поднимают его на ноги, широко распахиваясь — белые с золотом на фоне тьмы Мортема. Арион Стоун великолепно, неоспоримо жив. Каждая его часть. Каждая крупица. Жив, жив, жив.

Став сильнее, чем прежде, сильнее, чем когда-либо, он вскидывает голову, и его взгляд пылает золотой яростью. Он прекрасен. Прекраснее всего остального в этом мире. Его костяшки пальцев хрустят. Он наклоняет голову. Он яростно смотрит на Мортема, на зеркальное отражение самого себя, а в его ладони вспыхивает магия — великолепное зрелище из синего пламени, янтарных молний и пугающего возмездия.

— Арион, — шепчу я.

Он смотрит на меня. Его серебряно-золотые глаза расширяются.

— Зефира, — выдыхает он.

И этого слова… его мало. Я хочу большего. Я хочу часами слушать его голос. Годами. Десятилетиями и, может быть, даже веками быть с ним. Я хочу то будущее, о котором мы говорили. Я хочу быть счастливой, и я хочу тот коттедж, и я хочу, чтобы он был рядом со мной.

Но я не могу. Мы не можем.

Мы с Арионом заканчиваемся здесь.

— У нас сделка, — шепчет Мортем.

Его слова, его порочный и жестокий голос — это последнее, что я слышу перед тем, как он притягивает меня к себе. Руки Бога Смерти впиваются в мои волосы, безжалостные и непреклонные, ногти врезаются в кожу головы. Не теряя больше ни секунды, пока Арион не успевает обрушить свою магию на Мортема и спасти меня, бог совершает резкое движение. Пламя взрывается под моей плотью, боль вскипает, обжигая, а затем…

Ничего.

Мортем ломает мне шею, и я умираю.

ЭПИЛОГ

БЕЗДНЫ

Смерть холодна.

Ледяная река вытекает из бесконечной тьмы, и её кристально чистые воды с плеском разбиваются о берег, вымощенный в шахматную клетку. Чёрно-белый мрамор, безупречный и блестящий, уходит вдаль по семи разным направлениям — семь разных путей — но я стою здесь, не зная, куда повернуть. Что выбрать. Я даже не могу вспомнить своего имени, хотя… я помню что-то о тепле. О жизни. О золотом сиянии. О серебряной нити. Я должна найти это снова. Я должна перестать дрожать.

Тонкое белое платье почти не защищает от холода, а ноги обнажены и тонут в ледяных лужах на пути. Мне нужно укрытие. Быстро. Но я уже мертва — это я помню: хруст ломающихся костей, ускользающую жизнь, чей-то рёв от боли. Что может сделать мне обморожение теперь?

Над головой гремит гром, и я смотрю вверх, стуча зубами и чувствуя, как замерзают ресницы. Тяжёлые тучи низко висят в беззвёздном небе, но они не проливаются дождём и не мечут молний. Вместо этого они плачут бриллиантовыми слезами и воют жуткую песню.